Он хотел отворить дверь своей комнаты, но она не поддавалась.
Кто там? – послышался испуганный голос Анны Яковлевны.
Я.
Сейчас, Сеничка.
Анна Яковлевна не сразу отворила дверь.
Я переодевалась,- сказала она шёпотом.
А он где же?
А вон он.
Генрих Четвёртый сидел на балконе и курил папироску.
Это был человек с плохо выбритыми щёками и с каким-то пренебрежительно-мрачным выражением лица. Пиджак Семёна Петровича был ему, по-видимому, узковат, ибо он поминутно расправлял руки и недовольно ёрзал спиною.
Зачем он на балконе сидит? – шёпотом сказал Семён Петрович.- Увидеть могут.
Он только что вышел.
А как же ты при нём переодевалась?
Ну, что ж такого?.. Духа ещё стесняться…
Говорят, он бабник ужасный.
Да что ты?..
Я не хочу, чтоб ты с ним наедине оставалась.
Что ж, ты меня ещё к призраку ревновать будешь?
И вообще он жить у нас оставаться не может…
Генрих Четвёртый, очевидно, слышал последнюю
фразу, ибо он вдруг встал и вошёл в комнату. Мужчина он был с виду весьма рослый.
Кто это не может оставаться жить?..- спросил он.
Семён Петрович проглотил слюну.
Вы не можете…
Во-первых, не «вы», а «ваше величество» или «сир», а во-вторых, как это не могу?
– – У вас… какие документы?
Вот один документ, а вот другой…
С этими словами король показал сначала один кулак, а потом другой.
Это мои документы и аргументы…
Семён Петрович вспотел и мокрой рукой погладил себе щеку.
Короли себя так не держат,- пробормотал он.
А ты почём знаешь, как себя короли держат… Кровь и мщение! Не будь здесь дамы, я бы сделал из тебя фрикассе.
Теперь власть трудящихся…
Король свистнул:
Ну и трудись себе на здоровье.
Я с вами не шутки шучу. И управдом то же говорит, и юрисконсульт… И товарищ Красновидов весьма недоволен…
Чем же он, собственно, недоволен?
Во-первых, что вы король… а кроме того, дух… это теперь изживается…
Генрих посмотрел вопросительно на Анну Яковлевну.
Вы разрешите, сударыня, сделать из него фрикассе?
Я за тебя краснею, Сеня,- сказала Анна Яковлевна,- ты пойми, это же как бы наш гость.
Я его в гости не звал.
Ну, другие звали.
А это меня не касается… Потрудитесь очистить площадь… Сию же минуту… Чтоб духу вашего тут не было… Нахал…
Генрих побагровел.
При даме? – пробормотал он и вдруг, схватив Семёна Петровича за шиворот, вышиб его за дверь, которую мгновенно захлопнул и запер.
Я сейчас в милицию иду!..
Кланяйтесь там…
Семён Петрович, ещё дрожа от волнения, сбежал с лестницы. Но внизу столкнулся с управдомом.
Я обдумал все,- сказал тот,- и вы, конечно, обязаны его прописать. Сделайте публикацию в газете об утере документов от имени воображаемого лица… Фамилию я выдумал: Арбузов… Имя можно… ну, хоть Иван Иванович… Тогда он станет как бы легальным лицом, и можно на него в суд подать и всякая такая вещь. А за спиритизм, я справлялся, может вам влететь, особенно принимая во внимание вашу высокую сознательность, как фининспектора.
А где ж я жить буду?
Теперь дело к лету. На дачу поезжайте… а к осени как-нибудь…
Да ведь, товарищ дорогой, я эдак площади могу лишиться.
Вот вы всегда так, граждане. Натворите невесть чего, а потом «ах, ох» – а комната-то тю-тю.
Семён Петрович машинально пошёл по улице.
На углу попался ему Стахевич с изрядным чемоданом.
Несу кое-чего вашему Генриху,- сказал он,- надо входить в положение… Человек триста лет витал где-то в эфире и вдруг – бац… естественно, что ему не во что переодеться… А я все-таки думаю рассказать все это одному знакомому англичанину, пусть напишет в Лондон. Там это воспримут культурно.
* * *
Я очень люблю осень, именно ту её пору, когда уж зима, притаившаяся где-то в сибирских равнинах, забирает себе в лёгкие побольше воздуха и замирает, готовясь сразу выдохнуть его на черные поля, на золотые леса и рощи.
Поэтому, выбрав в середине октября ясный день (было воскресенье), поехал я в одну деревню верстах в двадцати от Москвы, где когда-то счастливо прожил целое лето.
Гуляя по опустевшему березняку, я увидал вдруг человека, грустно сидящего на пне и словно погруженного в задумчивость.
Семён Петрович! – воскликнул я с изумлением.
Он тоже узнал меня и пошёл мне навстречу.
Боже мой! До чего может измениться человек в течение каких-нибудь четырёх месяцев! Передо мною стоял призрак былого Семёна Петровича, стоял и жалко улыбался.
Готовлюсь к зимовке,- сказал он,- очень, знаете, утомительно каждый день в Москву ездить… но приходится… Впрочем, я на днях начинаю процесс…
Читать дальше