Дэвид Эберсхофф - Девушка из Дании

Лили вдруг поняла, что уже очень поздно. Стояла глухая ночь. Поднялся ветер, и старый дуб склонял к ним свои ветви с листьями-ушами, словно подслушивал их разговор. Луна скрылась, и вокруг сгустилась темнота, лишь из дверей ратуши лился золотой свет. Взяв Лили за руку, Хенрик поглаживал пухлую подушечку у основания ее большого пальца, однако ей казалось, что и рука, и палец принадлежат кому-то другому, что кто-то другой стал Лили.

– Почему же мы не встретились раньше? – произнес Хенрик, дрожащими пальцами теребя нитку на обшлаге своего рукава.

Лили услышала смешок Эйнара, короткое хихиканье, заключенное в воздушный пузырь. Внутри пузыря слабо чувствовалось кислое дыхание Эйнара. Эйнар потешался над неуклюжими попытками флирта со стороны другого мужчины. Говорил ли он сам Грете такие нелепости? Вряд ли; Грета немедленно велела бы ему прекратить нести чушь. Она бы тряхнула серебряными браслетами и, закатив глаза, сказала: «О боже, хватит!» Она бы пригрозила, что встанет и уйдет из ресторана, если Эйнар не перестанет сюсюкать. Она бы резко переключилась на пикшу, что лежала перед ней на тарелке, и не произнесла бы ни слова до тех пор, пока от пикши не осталась бы одна голова в лужице маринада. А потом Грета поцеловала бы Эйнара и увела домой.

– Мне нужно найти Грету, – сказала Лили.

Со стороны гавани потянулся туман, и Лили озябла. Именно эта мысль пришла ей в голову: ветер холодил обнаженные руки Лили, не Эйнара; Лили чувствовала, как сырой воздух пробегает по едва заметной дорожке волос от затылка к шее. Внутри, под шифоновым платьем, тонкой сорочкой и, наконец, под шерстяными кальсонами на завязках Эйнар тоже начинал мерзнуть, но так, как мерзнешь, глядя на человека, раздетого в мороз. Он осознал, что у него и Лили есть нечто общее: пара голубовато-серых легких; сердце, то бьющееся, то замирающее; глаза, часто красные от усталости. А вот мозг, казалось, был разделен надвое, как половинки грецкого ореха: отдельно – его, отдельно – ее.

– Передайте Грете, что я провожу вас домой, – сказал Хенрик.

– Только при условии, что мы расстанемся за углом Вдовьего дома, – ответила Лили. – Возможно, Эйнар еще не спит, и ему вряд ли понравится, если он увидит меня наедине с посторонним мужчиной. И он, и Грета засомневаются, достаточно ли я взрослая, чтобы жить в Копенгагене. Такие уж они оба, постоянно обо мне беспокоятся, переживают, что я могу попасть в неприятности.

Хенрик, губы у которого были лиловыми, плоскими и с трещинкой посередине, поцеловал Лили. Резко наклонив голову, он впился ртом в ее рот, потом отстранился, а потом целовал снова и снова, в то время как его рука сперва мяла предплечье Лили, а после скользнула к пояснице.

Больше всего в этом поцелуе Лили поразили колкая щетина усов и жаркая тяжесть мужской руки. Кончик языка Хенрика почему-то был гладким, как будто все выпуклые сосочки ошпарило горячим чаем. Лили хотела воспротивиться, но внезапно обнаружила, что это невозможно, точно ее руке не хватало силы оттолкнуть Хенрика, чьи кудрявые волосы вились вокруг ее шеи, как веревка.

Хенрик потянул ее с кованой скамейки. Лили испугалась, что сейчас он обнимет ее и сквозь ткань платья почувствует странности фигуры – костлявой, безгрудой, с распухшим комком пульсирующей боли, упрятанным между ногами. Но Хенрик за руку потащил ее по боковому коридору ратуши. Он, словно тряпичная кукла, счастливо кивал головой, круглой, с красивым черепом и слегка монгольской формой лба. Видимо, по этой причине Эйнар без смущения взялся за влажные пальцы Хенрика и пошел следом: это же было частью игры в Лили, а любая игра почти ничего не значила. Игры – это вам не искусство или написанная картина, и, уж конечно, они не имеют отношения к действительности. Никогда в жизни – и даже сегодня, когда ладонь Хенрика потела в его ладони, – Эйнар не считал себя испорченным или «не таким». Доктор, к которому он ходил в прошлом году, чтобы выяснить, почему у них с Гретой не получается завести детей, спросил:

– Эйнар, вы когда-нибудь испытывали влечение к кому-либо помимо вашей жены? Допустим, к мужчине?

– Нет, никогда, – ответил он. – Совсем. Ваш намек неуместен.

Далее он рассказал доктору, что у него, между прочим, вызвал опаску чересчур розоволицый мужчина с испуганно бегающими глазками, который слонялся возле общественного туалета в парке Эрстеда [19] Парк Эрстеда – живописный парк в центре Копенгагена, открытый в 1879 году. Назван в честь выдающегося датского физика Ханса Кристиана Эрстеда (1777–1851). . Как можно было подумать, что Эйнар – содомит? Сколь далекое от истины предположение!