Николас Спаркс - Выбор

Тревис коснулся ее волос.

– Не знаю, что еще сказать. Я готов провести с тобой всю жизнь. Конечно, это звучит нелепо. Мы едва успели познакомиться. И пусть ты, наверное, думаешь, что я чокнутый, но я уверен в своих чувствах как никогда. Если ты дашь мне шанс – если ты дашь шанс нам обоим, – то до конца дней не усомнишься в том, что приняла верное решение. Я люблю тебя, Габи. Не только за то, что ты такая. Еще и за то, что ты доказала: мы можем быть вместе.

Оба долго молчали. Габи слышала, как в листве трещат сверчки. Ей хотелось и убежать, и остаться, и эти противоположные стремления прекрасно отражали ту невероятную ситуацию, в которой она оказалась.

– Ты мне нравишься, Тревис, – искренне сказала она, а потом, осознав, как это звучит, поправилась: – Я тоже тебя люблю, и ты, надеюсь, уже это понял. Я имела в виду, мне нравится, как ты со мной разговариваешь. Когда ты что-нибудь говоришь, я понимаю, что ты искренен. Всегда можно определить, когда ты шутишь и когда – нет. Это одно из самых твоих подкупающих качеств. – Габи похлопала его по колену. – Сделаешь кое-что для меня?

– Конечно.

– И не важно, о чем я попрошу?

Тревис помедлил.

– Да.

– Давай займемся любовью. Не думая о том, что это, возможно, наша последняя ночь.

– Эй, ты просишь уже о двух вещах.

Габи не удостоила его ответом. Просто протянула руку. Они пошли в спальню, и Габи слабо улыбнулась. Наконец она поняла, что делать.

Февраль 2007 года

Тревис попытался освободиться от этих переживаний десятилетней давности. Он удивился, что помнит все до последней мелочи. Может, потому, что теперь он мог осознать, как странно было влюбиться столь внезапно? Или просто потому, что ему не хватало прежней близости? Он не знал.

В последнее время он вообще как-то потерял уверенность в себе. Некоторые люди заявляли, что им известно все – или по крайней мере ответы на главные жизненные вопросы, – но Тревис никогда не верил подобным утверждениям. В том, что эти люди говорили и писали, крылись попытки самооправдания. Но если бы действительно существовал человек, который мог ответить на любой вопрос, Тревис спросил бы: на что можно пойти во имя настоящей любви?

Он мог бы задать этот вопрос сотне людей и получить разные ответы. Некоторые из них были очевидны: любящий должен жертвовать собой, прощать, принимать все как есть, бороться, если нужно, и так далее. Но пусть даже Тревис знал, что все это правильно, толку от таких ответов было немного. Некоторые вещи оставались за гранью его понимания. Тревис вспоминал эпизоды, которые ему хотелось бы переиграть, слезы, которые он предпочел бы не проливать, время, которое можно было бы потратить разумнее, разочарования, на которых не стоило зацикливаться… Жизнь, как ему казалось, превратилась в сплошное сожаление. Он мечтал перевести часы назад и пережить некоторые моменты снова. Наверняка Тревис знал одно: он мог бы лучше исполнять свой долг. Раздумывая над тем, на что человек способен во имя любви, Тревис знал ответ. Иногда любящему следует солгать.

И скоро ему придется сделать выбор.

Флуоресцентные лампы и белый кафель подчеркивали стерильность. Тревис медленно шел по больничному коридору; он заметил Габи, но был уверен, что она не видит его. Он помедлил, заставив себя подойти и заговорить с ней. В конце концов, именно за этим он и явился, но поток ярких воспоминаний лишил его решимости. Тревис остановился, поняв, что несколько минут погоды не сделают, зато позволят ему собраться с мыслями.

Он вошел в маленькую приемную и сел. Наблюдая за ритмичным движением людей по коридору, Тревис понял, что, несмотря на постоянные экстренные вызовы, персонал работает в обычном режиме и выполняет свои обязанности – точно так же, как и он дома. Необходимо создать ощущение обыденности там, где все странно. Это помогает пережить день, сделать предсказуемой жизнь, которая непредсказуема по сути своей. Его утра проходили по отработанной схеме и не отличались одно от другого. В четверть седьмого – будильник; минута на то, чтобы встать, девять минут на душ, еще четыре – на бритье и чистку зубов. Семь минут – на одевание. Наблюдая за перемещениями Тревиса через окно, можно было сверять часы. Потом он торопливо спускался, готовил завтрак, проверял содержимое школьных рюкзаков и делал сандвичи с арахисовым маслом на ленч, пока сонные дочери ели хлопья с молоком. Ровно в четверть восьмого все выходили, и он ждал вместе с ними школьный автобус в конце переулка. У водителя был шотландский акцент, из-за этого он походил на Шрека. Когда девочки поднимались в салон, Тревис улыбался и махал рукой, как и полагается. Элайзе было шесть, Кристине восемь – маловаты для того, чтобы учиться в первом и в третьем классе, и каждый раз, наблюдая за тем, как дети начинают новый день, Тревис маялся от тревоги. Возможно, это норма, потому что «быть отцом» и «волноваться» – синонимы, но в последнее время его страхи обрели отчетливую форму. Он задумывался о вещах, прежде не приходивших ему в голову. О мелочах. О нелепостях. Почему Элайза, когда смотрит мультики, смеется меньше, чем обычно? Кристина как будто слегка подавлена – это нормально? Иногда, едва автобус отходил, Тревис снова и снова прокручивал в памяти утренние события, ища подсказки. Вчера он полдня размышлял о том, почему Элайза заставила шнуровать ей ботинки – испытывает отца на прочность или просто ленится? Тревис понимал, что находится на грани помешательства, но когда накануне вечером вошел в детскую, чтобы подоткнуть сползшие одеяльца, то спросил себя: беспокойный сон – это что-то новенькое или просто он раньше не обращал внимания?