Борис Мир - Present Perfect Continuous

– Нет.

– Ясно. А какое?

– Да любое.

Она еще сказала, что она должна была быть там уже давно, и поэтому времени у нас немного: мы и зашли в какой-то крохотный магазинчик. Там были слишком уж неважные вина, среди которых одиноко маячила бутылка трехзвездочного армянского коньяка. Продавец, отсчитывая шесть рублей, чтобы дать мне сдачу с десятки, сказал, что это последняя. А разлив оказался ереванский; и как же ты попал сюда?

Подруга ее была весьма в теле – крупновата, и намазана не в пример сильней моей дамы. Была еще одна девушка – совсем молодая, тонкая и звонкая, и двое мужчин: один из них, по-моему, был мужем хозяйки, а может быть, и нет – впрочем, я и не пытался разбираться. Все уже были нормально тепленькие: выпили то, что было, до нашего прихода, и с нетерпением ждали нас с тем, что мы притащим.

Я как самый трезвый и, кроме того, принесший хороший коньяк, а не какую-нибудь крепленую дрянь, стал распоряжаться процессом принятия: не дал заглатывать целыми лафитниками, а заставил хозяйку вытащить из горки большие бокалы и наливал понемногу, на донышко. И держал бокал в ладони, чтобы коньяк нагрелся до температуры тела, и пил его не торопясь отдельными маленькими глоточками не закусывая. Это им ужасно понравилось: необычно – как в заграничных фильмах, приятно – и, главное, тоже балдеешь, а пьешь мало и медленно, так что хватит, может быть, и одной этой бутылки, не надо будет снова бежать. А для усиления эффекта заварил чай покрепче и показал, как пить его и курить одновременно. Кроме всего этого выпендривания выдал им еще анекдотов, сначала попристойней, потом и не очень, и сам совершенно не смеялся, что в тот вечер мне было совсем не трудно, – остальные дружно ржали, тощая девица даже начала икать.

Вывалились оттуда с Лелькой, когда уже не один городской транспорт давно не ходил. Ехали на такси к ней домой. Глаза ее блестели, она прижималась ко мне – мой успех в этой компашке был ее успехом; и я знал, где и с кем я сегодня сплю.

На следующий день Лелька встретила меня в своем архиве, как будто это не она спозаранку шепотом обещала мне пропустить нужные кальки через светокопию без всякого оформления, а потом тихонько вывела меня на лестницу – так, чтобы ни одна живая душа не услышала. Я прокимарил с час в метро; потом позвонил шефу, как раз перед тем, как он уходил на работу: предупредил, где буду с утра, чтобы он записал меня в журнал разъездов. Позавтракал, не торопясь, в закусочной, и только тогда отправился в ЦНИИ, чтобы придти не раньше, чем она.

Папки вчера она не убирала – кальки я отобрал быстро, и через полчаса она отдала мне неразрезанный рулон синек.

– Пойдем, выпьем кофе! – мне еще не хотелось разбегаться с ней.

– Ладно! Иди туда, я уберу кальки и приду.

Кофе был вкусен, как и вчера, и, пожалуйста: бутерброды с красной рыбой, еще теплые слоеные пирожки с мясом, свежайшие эклеры, – удивительный буфет был в этом их ЦНИИ.

– Отлично вечерок вчера провели – будет, что вспомнить. И остальное… – Лелька улыбнулась чуть сонными глазами.

– Можем продолжить.

– Нет уж: ни к чему! Такое хорошо один раз – пока друг о друге ничего не знаем. Согрешили – и разбежались: без обиды. Да и есть у меня уже: ты вчера – это так. Да ты не обижайся – чего уж! Ладно, чего долго разводить: еще убьют там, что надолго пропала, – она запихала остаток пирожного в рот, единым глотком допила кофе и отодвинула чашку.

– Да, на вот: просили очень передать тебе на всякий случай, – сунула она мне клочок бумаги в самом конце лестницы; мне дальше нужно было прямо – к выходу, ей налево – по коридору. Попрощаться мы не успели – кто ругался у дверей архива:

– Опять пропала куда-то на три часа – жди ее каждый раз! – Лелька испуганно рванула по коридору, едва успев махнуть мне на бегу рукой.

Дорогой глянул: номер телефона, под ним имя – Валя. Это какая? А, та – девчонка из вчерашней компании. Тоненькая: ручки и ножки как палочки; крошечная грудь – как два кукиша; жиденькие волосики и большой рот. Жалкая улыбка на лице; заискивающий взгляд, угодливое поддакивание и глуповатое хихиканье – как будто выпрашивает как милостыню внимание, боится, что не позволят остаться, прогонят. Ни капли достоинства – к ней все относились с явным пренебрежением, не стесняясь совершенно: она терпела все. Как жалкая бездомная дворняжка – случалось как-то видеть подобных. Видно было, что она готова сразу на все: свистнут ей – и прибежит, без лишних церемоний ляжет с любым, безропотно позволит сделать с собой что угодно. Потом ее запросто можно прогнать и мысленно плюнуть ей вслед, даже ударить – она все равно снова прибежит, как только ей опять свистнут. Такая годится кому-то только в здорово пьяном виде или совсем с голодухи, когда уже совсем невмоготу – сходить на нее, как на унитаз. Не для меня.