Дарья Сойфер - Исцеление

Насытился он лишь на втором куске пирога и до десерта не дотянул. Откинулся назад, обессилено вытянул ноги и с виноватым видом расстегнул пуговицу на джинсах.

— Не хотел, чтобы ты это видела… — он икнул. — Но, Боже… Это было прекрасно…

Паша промокнул лоснящиеся губы и блаженно прикрыл глаза.

— Такое ощущение, что ты отличился в постели, — она игриво закусила нижнюю губу.

Но Исаев был настолько сыт, что даже не отреагировал на намек.

— Так хорошо я не ел гораздо дольше… — он помолчал, а потом все же улыбнулся и окинул ее взглядом мартовского кота. — В принципе, я сейчас не способен на выкрутасы, но если я буду лежать, а ты сделаешь все сама…

— Ну ты и засранец! — вскочила она, со звоном собирая со стола посуду.

— Ладно, ладно… Дай мне полчаса…

Он совершенно осоловел, хотя алкоголя за ужином не было. Ника чувствовала себя свободнее: после нервотрепки их обоих накрыло невероятное облегчение. Ребенок спал, за окном бушевала гроза, а на кухне было тепло и витали запахи домашней выпечки. Ника съела совсем мало: восхищение на Пашином лице, которого, как он думал, она не замечала, начисто лишало ее желания потреблять калории. Наоборот, хотелось угодить ему еще сильнее и до конца недели сидеть на одной воде. Только бы все время смотрел на нее вот так…

Ее разморило от самодовольства: она ощущала себя привлекательной, хозяйственной и вообще волшебницей, без которой Исаев не может обойтись ни секунды. И это ей страшно нравилось. Как бы женщина ни жаловалась, что без нее все вокруг рухнет, чувство собственной незаменимости заставляет смотреть на мир с гордостью.

Ника включила теплую воду, принялась мыть посуду, а мысли парили где-то в высших сферах, и она сама не успевала их отследить. Намыливала уже в третий раз одну и ту же тарелку, думая то о лайках, свалившихся на ее рецепт маффинов, то о кондитерской, которая теперь кроме невнятной тревоги ничего не вызывала, то вспоминала, как сладко спал у нее на руках маленький Никита. И когда вдруг осознала, что стало темнее, и обернулась проверить, не перегорела ли лампа, неожиданно воткнулась в большое крепкое тело.

— Господи… — судорожно вздохнула. — Ты меня напугал! Разве можно так подкрадываться?!

— Я уже минут пять тут стою, — тихо сообщил он. — И даже спрашивал, не нужна ли тебе помощь с посудой. О чем замечталась?

И он заправил выбившуюся прядь ее волос. Ничего такого: просто у нее были мокрые руки, но Ника от этого жеста оцепенела. Он стоял в жалких десяти сантиметров от нее, и отступать было некуда: за спиной — стена. Она словно оказалась в ловушке, он нависал над ней широкоплечим гигантом, загораживал свет, и ей казалось, что один шаг в сторону — и она провалится в пропасть. В ней проснулась какая-то первобытная женственность, беззащитность, хотя неизвестно еще, кого в этот момент из них стоило бы защищать. Ей захотелось сдаться на милость врага, обмякнуть в его сильных руках и позволить утащить себя в пещеру, чтобы там он делал с ней все, что подскажут его потаенные фантазии.

Они стояли так, и время замерло, будто наблюдая с любопытством, что же из этого выйдет. Ника смотрела на Пашу снизу вверх, боясь пошевелиться или даже сглотнуть, чтобы не разрушить момент. Воздух вокруг них стал тягучим, и это крохотное расстояние между телами, которое никто не решался преодолеть первым, сводило с ума сильнее, чем самое откровенное прикосновение.

Она клещами вытаскивала из глубин здравый смысл, почти окончательно похороненный гормонами. Так отчаянно кричала про себя «Карташова, возьми себя в руки!», что будь Паша хоть на йоту ближе, непременно бы расслышал. Изо всех сил выискивала причины, почему ей не стоило связываться с Исаевым, но разум размягчился, как пластилин в горячих руках.

Пожалуй, даже заставить себя добежать последний круг на физкультуре или встать пораньше, чтобы успеть до работы в фитнес, ей было не так трудно, как сейчас от него отвернуться. Но она сделала это: со скрипом, с невероятной тяжестью, каким-то чудом самоконтроля она снова склонилась над посудой. Пена в раковине уже поднималась к бортикам, готовая перелиться наружу, как и то, что кипело в самой Нике. Паша протянул руку, чтобы выключить кран. Тела соприкоснулись.

От Исаева исходил жар, дыхание щекотало ей затылок. Он не выдержал, убрал ее волосы на бок, легонько поцеловал в шею. Нику охватила дрожь, чувственность обострилась настолько, что кожа будто бы даже болела, нуждаясь в его руках. И он это понял. Провел по плечам, развернул к себе и, наконец, прижался к губам.