Сесилия Ахерн - Postscript

Правильное письмо – огромная радость, – продолжаю я, – неправильное – опасно. Неправильное может стать ловушкой, заставит навсегда застрять в промежуточном состоянии. Мой муж писал правильные письма, потому что очень хорошо меня знал и много обо мне думал. Если бы он написал писем наперед на всю мою жизнь… это бы не сработало, потому что теперь я другая, такой он меня не знал. Если бы у нас были дети, он не знал бы, кто помогает мне растить их, кто их любит, кого они, может быть, зовут папой, кто поведет их к алтарю. Заменить людей нельзя, Пол, вас никто никогда не заменит, но роль заменить можно.

Вы пишете письма и снимаете видео, но переписать жизнь других вы не в силах. Вы не знаете будущего, никто не ждет от вас совершенства, но как бы вы ни хотели быть здесь, с вашей семьей – ради Клер, ради Евы и Каспера, – вы не можете решить за них, как сложится их будущее. Вы не будете с ними в каждый момент их жизни. А вот память о вас – будет. – Я думаю о том, как Джерри наполнил меня энергией на похоронах Берта. – А потом, кто знает, может, вы будете с ними как-то иначе. Может, они почувствуют ваше присутствие таким образом, который вы не можете ни предвидеть, ни вообразить. Я теперь в это верю.

Я замолкаю и смотрю прямо перед собой на поля, которые окружают замок. Я жду, чтобы он встал и ушел, но проходит минута, и он все еще здесь. Осторожно кошусь на него. Он вытирает от слез щеки.

Обежав стол, я кидаюсь к нему, сажусь рядом, обнимаю.

– Мне так жаль, Пол!

– Не о чем жалеть, – дрожащим голосом говорит он. – Лучше совета мне никто не давал в жизни.

Я с облегчением перевожу дух, но в то же время чувствую его печаль, остро. Она тяготит мне душу.

– Мне следовало сказать это давным-давно. Всем вам.

– Скорее всего, я бы вас не услышал. – Он вытирает глаза и наконец произносит: – Я умираю. Я просто делал… все, что мог, делал, чтобы оставить им как можно больше себя.

– Конечно… но ведь нужно, чтобы у них осталось местечко, чтобы самим вас помнить. – Мне приходит в голову мысль, живая и яркая, и адресована она мне самой. – И еще – они не должны допустить, чтобы ваш призрак занял чье-то еще место.

После этого разговора у меня нет никакого желания ехать к родителям, и я возвращаюсь домой. Достаю письма Джерри из тумбочки рядом с кроватью. Они всегда рядом со мной все эти годы. Я вынимаю из конверта то, что хочется перечесть.

Самым дорогим для меня письмом Джерри было четвертое. В нем он просил избавиться от его вещей – не от всех, конечно, но предупредил, что оставить и с чем расстаться, что отдать и кому. Он писал, что мне не нужны его вещи, чтобы чувствовать его рядом, что рука его всегда у меня на плече, направляет меня. Он ошибался. В тот момент я как раз очень нуждалась в его вещах. Я зарывалась лицом в его футболки, которые отказывалась стирать, надевала его свитеры, воображая, что он меня обнимает. Это письмо было одним из самых моих любимых, потому что оно дало мне чем заняться, и не на день, а на целый месяц. Неделями я перебирала вещи: то одну прижму к сердцу, то другую, что-то про каждую припомню, а уж потом найду ей новых хозяев.

Теперь мне жаль, что я поторопилась. Мне жаль, что не сумела получше обдумать свою жизнь и то, что мне пригодится. Ведь Джерри оставлял свои распоряжения той женщине, которую знал, а не той, которой я стала после его смерти. Получилась, что я отдала вещи, которых мне теперь не хватает, и, что еще важней, по его слову оставила те, бесценные для него, которые держать не вправе. Я оставила их потому, что он так велел, воспользовалась его решением, оправдывая свою жадность.

Свою роль тут сыграл тот случай, что мне пришлось доставить письмо Берта Ритиной сестре. С тех пор на душе у меня смутно. Нельзя винить мертвых , – выкрикнула Рейчел, оправдывая решение своей матери, как будто последние желания умирающих всегда правильные, священные и неприкасаемые. Раньше я бы с ней согласилась, но теперь сомневаюсь. Что, если мы ошибаемся? Что, если те, кто нас покидает, не всегда видят картину целиком, и оставляют нам окончательное решение с верой, что мы знаем лучше?

Я въезжаю в селение Малахайд и от церкви беру налево, вниз по Олд-стрит, к гавани для прогулочных катеров и набережной, где под навесом стоит ремонтная мастерская. Там все еще работает его отец. Я навещаю родителей Джерри несколько раз в год, они по-прежнему входят в мою семью, я по-прежнему их невестка, но со временем, поскольку посредник между нами исчез, отношения потеряли основу под собой, истончились. Разговоры порой натянуты, принуждены, неловки – тяжелая, утомительная работа, а не беседа. Хотя свела нас вместе любовь, невозможно не думать о том, что объединены мы и утратой. Время никому не друг, и в моих стараниях отпустить прошлое и продвинуться вперед, к свету, – эта часть моей жизни, похоже, пострадала от небрежения. Открытки к Рождеству, подарки на дни рождения, которые я сначала привозила сама, а потом посылала почтой… и понемногу мы все больше расходимся.