Сесилия Ахерн - Postscript

Оседлываю велосипед и мчусь по улицам. Вообще-то на дороге следовало бы вести себя осмотрительнее, но я не могу. Я вообще не должна гонять на велосипеде со своей свежезажившей ногой, да еще на такой скорости, но остановиться не в силах. Мне кажется, у меня крылья за спиной, я в полете. Приближаясь к дому, я не помню, какими улицами рулила. Мне хочется позвонить кому-нибудь. Мне хочется танцевать. Хочется залезть на крышу и прокричать оттуда, что жизнь прекрасна и удивительна. Я как пьяная.

Качу по подъездной дорожке к своему дому. Машины Дениз нет, она на работе, а может быть, уже никогда не вернется. Соскочив с велика и ступив на больную ногу, я вздрагиваю от пронзительной боли. Я себя загнала. А ведь думала, что неуязвима! Неуклюже прислоняю велик к стене. Полет окончен, птица шлепнулась на землю, а в голове у нее что-то пухнет и бухает, как при тяжелом похмелье. Вхожу в дом. Приваливаюсь спиной к входной двери. Озираюсь.

Ничего.

Тишина.

Молчание.

Последние слова из письма Джерри.

P. S. Я люблю тебя.

Я раздавлена.

Да, лодыжку я перетрудила. Она раздулась, отекла и пульсирует. Кладу ее на подушку, а сверху – пакет с замороженной зеленой фасолью. Ложусь в постель и не встаю, даже когда урчит в животе, даже когда его сводит от голода так, будто сейчас он себя сам переварит, даже когда меня начинает тошнить. Да, нужно поесть, но я не встану, потому что не хочу нагружать ногу. Смотрю, как в окне бегут облака, белые с голубой подкладкой, сначала пухлые, а потом легкие, как пряди. Смотрю, как день перетекает в вечер. Я не встану, чтобы задернуть шторы. Я бесчувственная, обездвиженная, замороженная. Я не могу двигаться. И не хочу. Лодыжка пульсирует, голова гудит, полный упадок сил после головокружительной высоты взлета.

Я все думаю, думаю. О прошлом, о том, что было, о самом начале. О первых временах.

Из своей комнаты я слышу дверной звонок. Сдираю через голову платье и в отчаянии бросаю его на пол. Мне так жарко, что косметика растопилась и пачкает каждую вещь, которая прикоснется к лицу. И если раньше эти вещи можно было рассматривать как вариант, теперь они изгвазданы и никуда не годятся. Весь пол завален одеждой, которую я перемерила и отвергла. Пола под ней не видно, но и надеть мне нечего. В панике я скулю, слышу себя, презираю за слабость и гневно рычу. Смотрю на себя в полный рост в зеркало, экзаменую свое тело в новом белье, прикидываю, понравится ли оно Джерри.

Я слышу его голос внизу и смех Джека. Словесная потасовка уже началась. Спарринг. «Смотри у меня, следи за сестрой хорошенько», – все те же шутки, которые звучат весь год с тех пор, как Джерри стал официально за мной ухаживать, а не так, как мы раньше виделись, украдкой перед школой, на большой перемене и после школы по дороге домой. Мы два года вместе, последний год – всерьез. Джерри стал членом семьи, причем таким, с которого родители не сводят настороженных, оценивающих глаз.

У отца есть любимый брат Майкл, про которого он говорит: «Майкл – джентльмен, но всю жизнь жульничает в “Монополию”». Той же фразой он характеризует и Джерри.

– Джерри не жульничает в «Монополию», – сержусь я. – Мы в нее даже и не играем.

– Ну и напрасно.

Но я понимаю, что папа имеет в виду.

Сегодня я очень надеюсь, что Джерри сжульничает в «Монополию», и готова подстрекать и пособничать. Тихонько смеюсь сама про себя, вся – предчувствие и предвкушение, но стук в дверь заставляет меня умолкнуть. И хотя дверь заперта, я хватаю платье, чтобы прикрыться.

– Холли, милая, Джерри уже пришел.

– Да знаю я! – отвечаю я маме. – Я же слышала звонок в дверь.

– Ну ладно, – обиженно отступает она.

Я знаю, что, если не буду начеку, этот вечер у меня отберут еще до того, как он начнется. Родителей пришлось немало уламывать, прежде чем мне разрешили пойти на сегодняшнюю вечеринку, и это первая, на которой я буду без их присмотра, при условии, разумеется, что позволю себе только один бокал. Про себя все понимают, конечно, что это условие невыполнимо в принципе, а для шестнадцатилетней девочки, которая пришла с семнадцатилетним мальчиком, которому пить разрешается, – в особенности, так что два бокала приемлемы. Я же решила, что выпью не больше четырех. На мой взгляд, это честно.

Двадцать первый день рождения Эдди, двоюродного брата Джерри, устроен в диско-клубе команды «Эринз Айл» Гэльской атлетической ассоциации, за которую Эдди играет. Присутствует вся семья Джерри, включая дальнюю родню, но в одиннадцать, когда за дело примется диджей, взрослые уйдут. То, что Эдди в двадцать один год не числит себя среди взрослых, много о нем говорит. Эдди – кумир Джерри. На четыре года старше, среди двоюродных он всегда был самым его любимым. Он играет за Дублин в команде юниоров, и так неплохо, что рассчитывает перейти во взрослую. Эдди непроницаем и уверен в себе. Я перед ним робею. Он из тех, кто выберет тебя в толпе, чтобы над тобой посмеяться, спросит тебя о чем-нибудь и перевернет твои слова с ног на голову, иногда даже отбреет, если сочтет, что это смешно. Джерри говорит, это стёб, они все так общаются, но, на мой взгляд, никто так напоказ, как Эдди. Все смеются над его шутками – он и правда остроумен, прирожденный комик. Но такого тихого, если не сказать кроткого, человека, как я, присутствие таких, как Эдди, раздражает. Иногда меня злит, до какой степени Джерри ему поклоняется. Порой даже кажется, что он предпочитает быть с Эдди, а не со мной, потому что он часто делает такой выбор. Родители Джерри совсем не так строги с ним, как мои со мной. В семнадцать лет Джерри водит машину отца и ездит в клуб со своим старшим братом, когда тот его ни попросит. Вообще, он ходит за ним по пятам как собачонка, но это можно сказать о большинстве тех, кто окружает Эдди. А с другой стороны, Эдди забавный, лично мне он плохого слова никогда не сказал. Просто он делает меня центром внимания, когда никакого внимания мне не нужно, и я ревную, что Джерри проводит с ним столько времени. И меня злит, что Джерри ведет себя с ним как собачка, которую в любой момент можно пнуть.