Сесилия Ахерн - Postscript

Он хохочет, снимая напряжение.

– Нет-нет, я не прошу вас лгать! Я знаю, как это все тяжело, и очень ценю, мы все ценим то, что вы для нас делаете, те жертвы, которые вы приносите после всего, что уже вынесли.

Ну, от этого мне уж совсем плохо. Что мои жертвы по сравнению с тем, что ждет его?

– Хорошо, и какие планы у нас на сегодня? Что я должна сделать?

– У нас куча дел, – живо отзывается Пол. Просто сгусток энергии, он напоминает мне Джерри. Но внешне они не похожи. Пол на десять лет старше. Он все еще молод, но ему выпало на десять лет больше, чем моему мужу.

– Я хочу написать только одно письмо, общее для всех, в котором объясню, что к чему. Остальное, если вы не возражаете, будет визуально.

– Письма тоже визуальны, – подобравшись, говорю я.

– Я хочу, чтобы у детей осталось чувственное впечатление от того, какой я, какой у меня тип юмора, звук голоса…

– Если вы толково напишете письмо… – начинаю я.

– Ну, конечно, вам положено защищать письменность, – смеется он, – но мои дети еще не умеют читать. Я хочу сделать что-то чуть более современное, более соответствующее тому, к чему лежит их сердце, а сердце их лежит к телевизору.

Я разочарована и сама этому удивляюсь, но однако же сдаюсь. Не всем же носиться с письмами, как я. И наверно, Пол прав, его маленькие дети, следующее поколение, вероятно, предпочтут своего отца видеть и слышать. Это еще один урок: послание должно быть оформлено в точном соответствии запросу по вкусу тех, кому оно адресовано. Заказное письмо от тех, кто жил когда-то, – тем, кто еще жив.

– Но давайте по порядку, – говорит он, через кухню провожая меня в оранжерею. – Сначала у нас урок музыки.

Оранжерея выходит в сад. Детский игровой домик, качели, покосившиеся футбольные ворота, велосипеды. Всюду разбросаны игрушки, на траве забытая кукла, голова лего-человечка застряла между плитами, устилающими двор. Мангал для барбекю накрыт чехлом, с зимы им не пользовались, садовая мебель нуждается в наждаке и покраске. К ограде прибиты ярко раскрашенные скворечники. В подножии дерева – дверца для феи. Вся мизансцена повествует о том, как устроена их повседневная жизнь. Представляю себе беготню, шум, смех, крики. Но в оранжерее все совершенно иначе. Ни одной игрушки, вообще никакой связи с остальным домом. Это другой мир. Оазис. Пол покрыт светло-серой мраморной плиткой. Светло-серые стены, белый овчинный ковер. В центре с потолка низко и строго нависает над пианино люстра на длинной цепи. И все, больше никакой мебели.

Пол демонстрирует это с гордостью.

– Это первое дитя, появилось то того, как родились наши монстры, – улыбается он. – Я поставил его сюда, потому что тут акустика лучше. Вы играете?

Я качаю головой.

– А я начал, когда мне было пять. Занимался каждое утро с восьми до восьми тридцати, перед школой. Это было проклятие моей жизни, пока я не окончил школу. А потом попал в колледж и там обнаружил, что мне цены нет, потому что могу играть на вечеринках.

Мы смеемся.

– Ну, по крайней мере, всегда был в центре всех развлечений. – Он играет. Раскованно. Классно. Это джаз. – «У меня весь мир на веревочке», – напевает он из Синатры.

Продолжает играть, погрузившись в свой мир. Никакого отчаяния, только радость. И вдруг останавливается, и наступает молчание.

Я подбегаю к нему:

– Пол, что такое?

Не отвечает.

– Пол, вам плохо? – Я смотрю ему в глаза. Головные боли, тошнота, рвота, судороги, в глазах двоится. Я знаю. Мы все это проходили. Но ему это теперь не грозит: опухоли больше нет. У него ремиссия, он победил болезнь. Мы беспокоимся просто так, на всякий случай. Из всех, с кем я теперь провожу время, у Пола больше оснований для оптимизма.

– Она вернулась, – сдавленно говорит он.

– Что?! – Я знаю, о чем он, но не в силах это осмыслить.

– У меня бы приступ. Пять часов длился. Врач сказал, она вернулась.

– Ох, Пол, мне так жаль… – но этого недостаточно, это не выражает. – Черт! – говорю я.

Он невесело улыбается.

– Да, черт… – устало проводит рукой по лицу. Я молчу, даю ему время прийти в себя. – Ну так что? – спрашивает он, глядя мне в глаза. – Что вы думаете? Об уроке музыки?

Что я думаю? Я думаю, что не уверена в том, что должна подталкивать его дальше. Я думаю, что боюсь, если вдруг с ним что-то случится в моем присутствии, боюсь этого и не знаю, как буду объясняться с его женой. Я думаю, что вместо того, чтобы тратить сейчас свое время на меня, он должен быть с женой и детьми, деля с ними настоящее, а не то, что еще не произошло.