Салли Боумен - Секстет

Прибыл также отец Колина, он сумел сохранить свое достоинство, не омрачив праздник слезами, но все время громко сморкался. Приехала и Пикси, которая очень эффектно выглядела и улыбалась улыбкой, полной бесконечной жалости к Линдсей. Мать невесты, женщина со сложным характером, появилась очень поздно, но все же появилась. Она висела на руке у своего мужа и несколько раз повторила, что очень рада за Линдсей, которая наконец-то последовала ее прекрасному примеру. Роуленд Макгир не мог приехать – разумеется, потому, что был очень занят работой. Он прислал бутылку прекрасного шампанского и телеграмму. Когда телеграмма была зачитана вслух, все согласились, что она очень суха, очень остроумна, довольно рискованна и очень в стиле Роуленда.

Линдсей была в белом костюме, купленном утром в страшной спешке, на пальце у нее блестело кольцо. Отец Колина сказал ей, что это старинное кольцо, принадлежавшее матери Колина. Оно было очень красивым, и Линдсей сделала вид, что поверила Колину, объяснившему ей, что камни в кольце не самой чистой воды бриллианты.

Целый день с интервалами названивал Марков, требуя точных данных о степени счастья каждого из присутствующих. Как всегда, он пытался скрыть искреннюю привязанность к Линдсей за небрежными манерами и язвительными замечаниями. Он был верен себе, этот трогательный и невозможный Марков.

А жизнь шла своим чередом, и не все ее дороги были дорогами счастья…

Режиссер Томас Корт завершил фильм за время, почти в точности соответствовавшее времени вынашивания ребенка. Девять месяцев – и видения, населявшие его разум, осаждавшие его призраки оказались запечатленными на целлулоиде. И тогда Томас Корт приступил к следующему фильму. Его замыслы и идеи опережали его физические возможности – здоровье подводило его, а воинственная любовь или любовная война, связывавшая его с женой, продолжалась.

Наташа Лоуренс и Томас Корт оба были бессильны что-либо изменить в своих отношениях – они то притягивали друг друга, разрывая иные привязанности, воссоединяясь то на ранчо в Монтане, то в Нью-Йорке, то снова отталкивали.

Паскаль Ламартин наконец встретился с судьбой, которая уже давно кралась за ним по пятам. В тот День Благодарения в «Плазе» она вплотную подошла к нему и медленно, но неотвратимо повела за собой.

Это могло произойти где угодно – Паскаль снимал войну и в Боснии, и на Ближнем Востоке. Он возвращался на короткое время к Джини и сыну и снова устремлялся в самую гущу роковых событий. Тот день в маленьком городишке в Шри-Ланке, когда испуганный мальчик, не справившись со страхом, в приступе паники и отчаяния выстрелил из старого ружья, когда Паскаль поднял камеру, стал последним днем в жизни хорошего человека, смелого мужчины, но не самого лучшего мужа и отца.

Джини Ламартин, став вдовой, посвятила себя благополучию сына и хранила верность памяти мужа. Через несколько лет она вышла замуж за американца, который, по словам ее друзей, годился ей в отцы и которого она впервые встретила на похоронах своего отца.

Мириам Старк стала все чаще задумываться не только о собственной судьбе, но и о судьбе Роуленда. Она была женщиной, жившей по собственным правилам, и одно из них – не позволять приближаться к себе ни одному мужчине – она, судя по всему, собиралась нарушить.

В летний вечер, когда воздух был насыщен запахом роз, она вошла в маленький домик, расположенный в той части Оксфорда, где сливались река и канал. Дом, словно нависавший над водой и полный шумом воды, казалось, упрямо плыл против течения. Его комнаты, как всегда, были чистыми и прибранными, но она не могла теперь смотреть на них с обычным безмятежным спокойствием.

Она чувствовала, что сделала ошибку, создав этот холодный, тихий, девственный анклав. Она бродила по комнатам, ощущая, как в душе нарастает смятение. В гостиной с книгами и французским окном, выходившим в сад, на диване спал ее сын. На нем еще был теннисный костюм, а рядом лежала ракетка.

Мальчику было четырнадцать лет. Днем он казался немного неуклюжим и неловким, как все подростки, но спящий он был прекрасен. Некоторое время Мириам стояла и смотрела на него. Он лежал, вытянувшись во весь немалый рост, похожий на Адониса с картины эпохи Ренессанса. Голова была запрокинута, лицо горело от солнца и сна, темные волосы, нуждавшиеся в стрижке, обрамляли шею и лоб крупными кольцами.

Он должен был вырасти таким же высоким, как отец, у него были отцовские волосы, отцовские черты лица и такие же необыкновенные глаза. В прошлом Мириам жалела об этом и старалась не видеть в сыне наследственных черт его отца. Она хотела, чтобы ее сын был только ее ребенком, сознательно стараясь забыть об участии отца в его появлении на свет. В конце концов это отцовство было всего лишь результатом случая, неправильных вычислений, результатом соития, неожиданного для обоих партнеров.