Салли Боумен - Секстет

– А она действительно выйдет за него замуж? – Мириам нахмурилась. – Этот огромный дом, деньги, собственность… Она не боится?

– Ты же видела ее лицо. Когда женщина так светится счастьем и любовью, ей ли бояться?!

Роуленд произнес это довольно резким тоном, и Мириам поняла, что он пытается скрыть другие чувства – горечь и, как подозревала Мириам, душевную боль. Она была сильно задета и ничего не сказала в ответ.

Они въехали в Оксфорд.

– Где тебя высадить, Мириам?

– У колледжа, пожалуйста.

Роуленд сбавил скорость.

– Почему бы тебе не пригласить меня зайти? – небрежно спросил он. – У тебя есть какие-то особые причины не делать этого? Маленькие женские тайны?

– Нет, просто я не принимаю мужчин у себя в доме. Это мой принцип.

– Так было не всегда. Пятнадцать лет назад у тебя не было подобных принципов.

Она покачала головой.

– Тогда я была гораздо моложе и глупее. А теперь многое изменилось – и я, и мои принципы. Дома я пишу книги. Я хочу, чтобы эта часть моей жизни осталась неприкосновенной. И эту неприкосновенность я очень ценю.

– Я все понял. Стало быть, колледж.

Некоторое время они ехали молча. Мириам смотрела на профиль Роуленда, на его темные волосы. Она отдавала себе отчет в том, что сейчас она находится под влиянием радости и ожидания, которые излучала та женщина. И хотя она нарушила слово, данное себе, когда впервые за много лет увидела Роуленда, она без колебаний сказала:

– Роуленд, если ты хочешь, я могу поехать с тобой в гостиницу.

– Хочу, – ответил Роуленд.

– Тогда поверни налево. Мы можем поехать в «Рэндолф».

– Линдсей, слушай меня внимательно, – сказал Колин.

Он говорил с ней по радиотелефону из верхней комнаты Уайльдфелл-Холла, найденного для него Роулендом Макгиром. Из окна были видны вересковая пустошь и тропинка, спускавшаяся к морю. Он смотрел на белый песок, на ленивые волны. Как только у него выдавалось свободное время, он приходил на этот берег и думал о Линдсей. Он думал о ней всегда с любовью, иногда с нетерпением, иногда с вожделением. Он привык к шуму волн, а их мерное движение успокаивало его душу. Начинался прилив, ярко светило зимнее солнце, а в воздухе уже пахло весной.

– Дорогая, ты меня слышишь?

– Да, очень хорошо, как будто ты стоишь рядом со мной.

– Линдсей, какое сегодня число?

– Двадцать восьмое февраля. – Голос Колина слегка дрожал. – Сегодня последний день съемок – если, конечно, Томас Корт не вышел из графика.

– Он никогда не выходит из графика.

– Тогда ты свободный человек. Через сколько – через два часа, через три?

– Через десять минут, – объявил Колин. – Он говорит, что остался один дубль. Это означает, что еще до темноты я буду с тобой. Они сейчас отснимут первую сцену, и я уеду.

– А почему они снимают задом наперед? Можно запутаться.

– Нет, к этому быстро привыкаешь. – Колин набрал в грудь побольше воздуха. – Дорогая, я хочу попросить тебя о том же, о чем просил, когда первый раз говорил с тобой по телефону. Тогда я звонил из коттеджа, который находится совсем близко отсюда. Линдсей, если я не ошибаюсь, я спрашиваю тебя в тридцать четвертый раз – ты выйдешь за меня замуж? Ответь, да или нет, потому что у меня в кармане…

– Да, – сказала Линдсей.

– У меня… Где же? А-а, вот она… У меня в кармане лицензия, и это означает, что завтра в Оксфорде, согласна ты или не согласна, я веду тебя… Что ты сказала?

– Я сказала «да», – ответила Линдсей.

Колин был в явном смятении, поэтому она решила не говорить ему, что, по сути дела, теперь он как честный человек просто обязан на ней жениться.

– Десять недель. – Этими словами Линдсей завершила свое сумбурное, непрерывно прерывавшееся объяснение.

Они стояли на кухне в фермерском домике, к которому Колин полчаса назад подъехал на безумной скорости, но с осторожностью, приличествующей жениху.

Слушая это объяснение, Колин все больше и больше заливался краской. В ушах звучал нараставший гул немыслимой силы. Очень не скоро до него дошло, что этот гул был знаком глубочайшей радости, столь могучей, что он потерял дар речи. Когда он бросился к Линдсей и стиснул ее в объятиях, этот дар постепенно стал к нему возвращаться, и он сумел выразить – словами и прикосновениями – все страхи, надежды, желания, переполнявшие его душу.

Через некоторое время его охватила обычная для будущего отца паника. Ему казалось, что Линдсей не должна стоять, потом ему приходило в голову, что ей следует лежать. Он думал, что ей надо поесть – или, наоборот, не надо есть. Он считал, что ей нужны фрукты и молоко, и был абсолютоно уверен, что она должна немедленно показаться самому мудрому и опытному гинекологу с Харли-стрит. Как она спала? Достаточно ли она отдыхает? Хочет ли она чего-нибудь особенного? Он страстно надеялся, что у нее возникнут самые невозможные желания – он знал, что достанет все, чего бы она ни пожелала.