Кассандра Брук - Со всей любовью

Я была не просто голой. Я была раздета донага. Ободрана заживо. Обглодана до костей. Я вытащила газету из-за подушки и посмотрела еще раз. А вдруг это какая-то потаскушка, похожая на меня. И уж теперь я не ошибусь. И не ошиблась. Это БЫЛА Я. Даже надпись утверждала то же самое: «Великолепно сложенная супруга английского поверенного в делах на отдыхе с доном Эстебаном Пелайо…» – где именно, указано не было. Но я знала где. Могло это быть только на асиенде в тот уик-энд, и на миг мне стало легче: все-таки я не возлежала на Тарта де Санта Тереза и не отмахивалась причиндалами Эстебана от стервятников. Но тут же подумала: просто они начали с этого снимка, а как остальные? Где их напечатают? Фотограф же может продать их кому угодно. «Плейбой»? «Только для мужчин»? «Разгул сисек»? «Аргус Бетнал-Грин»? И тогда их увидит мама!

Мне хотелось умереть.

Вместо этого я в истерике позвонила Эстелле, потом бросилась вон из квартиры. Я не сознавала, что делаю, но помню, что почти бежала по Гран-виа, укрыв лицо шарфом, точно чадрой, я всякий раз, проходя мимо газетного киоска, видела собственные груди, взявшие под прицел весь белый свет. И я протягивала руку, чтобы задвинуть их под стопку «Эль Паис» или «Нью-Йорк геральд трибюн». Я даже сдернула один экземпляр с витрины киоска, но продавец завопил, и я вынуждена была купить чертов листок, а вокруг стояли зеваки, открыв рты. А потом я не знала, куда его деть. Быстро сложила наоборот, фотографией какого-то футболиста вверх, и засунула в урну, но он вдруг обрел жизнь, и стоило мне отойти, как газета выпрыгнула, сложилась по-первоначальному и полетела через мостовую в потоке машин часа пик, и мои груди отбрасывались колесами, пока двое мальчишек не поймали газету на противоположном тротуаре и не умчались с победоносными воплями, изображая жестами что-то вроде воздушных шариков.

Я добралась до английского посольства. Час был еще ранний, так что там были только уборщики да парочка секретарш. Я знала, что свежие газеты хранятся перед дверью Пирса, а потому помчалась туда и схватила эту дрянь в тот момент, когда секретарша начала раскладывать газеты на полированном столике. Она посмотрела на меня с удивлением, но я пробормотала что-то про кроссворд, повернулась, чтобы уйти, – и наткнулась на нового посла.

Я, совсем запыхавшись, с чадрой поперек лица, с растрепанными волосами, одной рукой держу гнусный листок, а другую автоматически протягиваю для рукопожатия. Посол посмотрел на меня одетую, посмотрел вниз на меня раздетую, снова поднял глаза, уже удивленно, и сказал:

«Доброе утро, миссис Конвей!»

Я мысленно махнула рукой. Побольше наглости, сказала я себе.

«Доброе утро, мистер Снип. – Я протянула ему газету. – Как вижу, я снова занимаю первую страницу. В тот раз меня щелкнули на четвереньках, а теперь вот на спине. Забавно, не правда ли? Может быть, вы и ваша супруга окажете нам честь отобедать у нас на следующей неделе?»

Он неловко кивнул, старательно отводя взгляд от газеты. Я снова сложила ее футболистом вверх.

«Вы поклонник футбола, мистер Снип?»

Он умудрился выдавить блеклую улыбку. Я поспешила вон из посольства и рухнула на стул первого же кафе.

И оставалась там долго, пытаясь расчесать свои мысли хоть в какое-то подобие порядка. Вокруг меня весь Мадрид двигался на работу. Было девять часов. И никто меня не узнал. Абсолютно никто. Включая Пирса.

Полагаю, мне следовало бы догадаться, что это его обычный путь в посольство – Пирс всегда пренебрежительно отвергал идею казенного лимузина в убеждении, что дважды в день прогуляться пешком, вдыхая выхлопные газы, полезно для его здоровья. И вот он – шагает по тротуару в одном из тех музейных полотняных костюмов, которые, по мнению англичан, наиболее подходят для заграничного лета. Он не выглядел, как муж, который только что увидел фотографию своей голой жены в половину первой страницы. Мгновение спустя я поняла, что сейчас стану свидетельницей того, как он ее узрит.

Сделать я ничего не могла. Газетный киоск находился примерно в пятнадцати ярдах от того места, где сидела я, маскируясь за темными очками-колесами. Я была настолько оглушена, что только тут заметила пухлую пачку оскорбительной газетенки на складном столике перед киоском. Я увидела, как Пирс взглянул на нее, проходя мимо, сделал еще три шага и остановился. Казалось, он наткнулся на стену и отскочил от нее. Голова его повернулась на пол-оборота, как у механической фигурки. Затем повернулось туловище и в заключение – ноги. Шея вытянулась по направлению к газетной пачке, постепенно увлекая к ней и все остальное. Я увидела, как он поискал очки и надел их. Я еще больше съежилась за моими темными колесами, жалея, что у меня нет газеты, чтобы отгородиться. То есть газета-то была, но со мной на первой странице, так что она в качестве ширмы не годилась.