Анна Дэвис - Такси!

«Слон» и торговый центр «Замок» теперь были красные. Перекрасили разнообразия ради в прошлом году. Большой красный нос Южного Лондона. Слой, разумеется, нанесли только один, и теперь снова просвечивал розовый цвет. Неземной и неразрушимый.

Я свернула на Эпплтон-стрит и остановилась там же, где парковалась и в самую первую ночь с Джонни. Впереди стоял все тот же замызганный белый фургон. Не уверена, что он вообще двигался с места. Я оглядела бурую кирпичную стену дома: семь этажей, три окна. В окне Джонни горел свет. От волнения меня охватила какая-то слабость. Кажется, я вовсе не умираю от желания его увидеть — да и есть ли такое желание вообще?.. Как тонка и хрупка линия между двумя противоположностями.

Вытаскиваю сумку с деньгами из-под сиденья, запираю кеб, ключи заталкиваю поглубже в карман. Хрустит бумага — папино письмо. Я вхожу в дом и поднимаюсь вверх, плюнув на лифт и перескакивая через две ступеньки. Такое упражнение мне по силам.

Когда я встретила Джонни, он был исполосован шрамами, охвачен болью и яростью из-за всего, что потерял. Вопреки всякой логике, он сам осложнял себе все, что только мог. Однажды психолог спросила его, не станет ли он счастливее, если откажется от музыки и займется чем-нибудь другим — работой, скажем, или учебой, — и Джонни закричал:

— ДА НЕ ХОЧУ Я БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ!

А когда она заикнулась, что на гитаре играть можно просто так, для себя, он вышел из ее кабинета и больше туда не возвращался.

Джонни стоял в дверях и смотрел на меня. Просто смотрел. Воспаленные глаза, засаленные волосы — нездоровый вид. Я ощутила запах сигарет и виски.

— Как голова?

— Плохо, — сообщил Джонни и тут же в подтверждение своих слов принялся растирать виски руками.

— Если уж засрал мне сегодня работу, может, хоть в дом пустишь?

Джонни развернулся и ушел в глубь квартиры. Я перешагнула порог и закрыла за собой дверь.

В углу мерцал телевизор; звук был выключен. Похоже, Джонни прибрался к моему приходу: залежи оберток, жестянок и перевернутых пепельниц исчезли. На кофейном столике лишь бутылка виски (полупустая), стакан, содержимого в котором оставалось еще пальца на два, пепельница (наполовину полная) и пачка «Мальборо». На кушетке лежала старенькая гитара. И еще Джонни накорябал что-то на листке бумаги.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на улицу.

— Что случилось? — спросила я.

— Сама знаешь. Голова.

Я углядела второй стакан на каминной полке, возле вороха нераспечатанных писем. Выходит, порядок наводили не для меня.

— Кто-то приходил?

— Джейсон Гривз.

Джейсон Гривз — басист из «Капоне», парень с нахальной ухмылкой… Он же столько лет Джонни не видел! Я едва не брякнула это вслух, но вовремя прикусила язык. Я ведь так и не сказана Джонни, что знаю его с давних времен. У него сложное отношение к прошлому. Я при первой же встрече догадалась, что ворошить былое — не лучшая идея. И сейчас спросила:

— А Джейсон Гривз — это кто?

— Знакомый гитарист. Играли с ним в школьной группе.

— Да-а? — Я отодвинула в сторону гитару, сбросила сумку и куртку и села на кушетку.

— Он теперь живет в Корнуолле. Женился, ребенка завел. Работает в Национальном тресте. — Джонни произносил эти слова так, будто они были из какого-то неведомого ему языка. А может, он их и в самом деле не понимал? От окна он так и не отклеился.

Я взяла стакан с виски и сделала глоток.

— Хорошо поговорили?

— Джем-сейшн устроили. — Джонни указал на гитару. — Пытались вспомнить песенки, которые играли в детстве. По-настоящему-то он больше не играет. Так, дурака валяет.

— Как и ты.

Джонни покосился на меня.

— Долго он у тебя был?

— Нет.

— Еще увидитесь?

— Нет.

Джонни наконец отошел от окна и убрал гитару с кушетки. Сел рядом со мной, а потом и улегся, положив голову мне на колени. Тяжелая голова, — впрочем, он весь такой. Я поняла намек и начала гладить его виски. Джонни застонал от удовольствия.

— Мне не хватало тебя, Кэйти…

— А мне — тебя. — И я отчетливо уловила запах Ричарда. Не думаю, чтобы его заметил и Джонни, но лучше бы я все-таки приняла душ. Эми бы этот запах с порога учуяла. Эми… С кем, черт побери, она была в этом «Зиппо»?

Джонни приподнялся, сжал мое лицо в ладонях, поцеловал. Медленно, глубоко. Кушетка превратилась в воду, и я соскальзывала, погружалась в нее. Остались только мои губы. Глаза закрыты, но стоит их открыть, как накатывает головокружение, и я зажмуриваюсь снова. Протягиваю руку, чтобы погладить его, — и касаюсь залатанной щеки.