Даниэла Стил - Саманта

— Сэм… можно задать тебе дурацкий вопрос? — сказал Джош, когда они, отойдя в сторонку, глядели, как дети разворачивают подарки.

— Конечно. Насчет чего? — однако Саманта уже догадалась.

— Ты любила Тейта Джордана?

Сэм посмотрела Джошу в глаза и медленно кивнула.

— Да.

— Поэтому он и уехал?

— Наверное. Он не хотел афишировать наши отношения. А я сказала, что не желаю следовать примеру Каро и Билла, не желаю играть в ту же игру. Но Тейт считал, что леди не пристало любить батрака. Во всяком случае, открыто. — Сэм погрустнела. — Вот он и уехал.

— Да, я примерно так все себе и представлял.

— А когда еще выяснилось, кто мой бывший муж, с Тейтом прямо‑таки припадок случился… Тейт решил, что он меня недостоин… ну, в общем, понес какую‑то ахинею.

— Проклятье! — разозлился Джош. — Да этот кретин Тейту в подметки не годится! Ох… — Он густо покраснел. — Извини, Сэм…

Саманта усмехнулась.

— Ничего, не извиняйся. Я как раз думала о том же самом.

— И он так и не написал тебе? Не подал весточки?

— Нет. Я, по — моему, на всех ранчо Америки побывала, но его так и не нашла.

Джош снова с сожалением посмотрел на Саманту.

— Да, вот уж неприятность, Сэм. Тейт — хороший человек, мне казалось, что он тебя любит. Может, он когда‑нибудь появится…ну, чтобы повидаться с Биллом, со мной или с Каро, — и обнаружит вместо них тебя.

Сэм напряженно покачала головой.

— Надеюсь, что нет. Для него это будет такой удар.

Она имела в виду свои ноги. Однако теперь уже Джош покачал головой.

— Ты думаешь, это может изменить его отношение к тебе?

— Для меня это уже не важно. Главное — мое отношение. А я считаю, что все кончено. У Саманты Тейлор теперь вместо него — куча детей.

— Это в твоем‑то возрасте, Сэм? Не дури. Сколько тебе лет? Двадцать восемь? Двадцать девять?

Сэм улыбнулась старику.

— Джош, вы прелесть. Мне уже тридцать три.

— Ну, я существенной разницы не вижу. Представь себе, каково, когда человеку пятьдесят девять.

— Судя по вам, это прекрасно.

— Ты мне, конечно, льстишь, но ничего, я такую лесть люблю. — Он тоже улыбнулся, но быстро посерьезнел. — Но про Тейта — это все ерунда. И даже не важно, Тейт или кто другой… важно то, что ты слишком молода, тебе рано записывать себя в старухи. — Джош прищурился и понизил голос: — Если честно, Сэм, то ты ужасная лгунья. Постоянно учишь ребятишек, чтобы они не рассуждали и не вели себя как калеки, а сама в глубине души считаешь себя калекой.

Джош попал в точку, но Саманта ничего ему не ответила; она молчала, не отрывая глаз от детей.

— Это правда, Сэм… Правда, черт побери! Я заметил, как на днях с тобой разговаривал адвокат из Лос — Анджелеса. Ты ему нравишься! Нравишься как женщина! Но разве ты обращаешь на него внимание? Нет, черт побери! Ты ведешь себя как счастливая старушка, которая угощает молодого человека чаем со льдом.

— В чае со льдом нет ничего плохого, — усмехнулась Саманта.

— Да, но очень плохо притворяться, будто ты в тридцать три года перестала быть женщиной.

— Берегись, Джош, — Сэм попыталась сделать вид, что рассержена, — как только мы с тобой в следующий раз останемся наедине, я на тебя наброшусь.

С этими словами она послала Джошу воздушный поцелуй и въехала в толпу детей. Таким образом Сэм дала Джошу понять, что больше не желает разговаривать на эту тему. Он слишком близко подошел к двери, в которую посторонним вход был воспрещен.

Потом все целых два дня приходили в себя после рождественского веселья. Даже уроки верховой езды отменили; кое‑кто, правда, иногда ездил покататься на лошади, но Тимми и Сэм среди них не было. Они много времени проводили вдвоем, словно боялись расстаться даже ненадолго. Слушание дела в суде было назначено на 28 декабря.

— Ты боишься?

Вечером, накануне суда, Сэм оставила Тимми на ночь у себя и положила его спать в самой маленькой комнатке для гостей. Он задал ей этот вопрос, когда она перекладывала его на постель.

— Ты про завтрашний день? — Их лица были близко — близко, и Сэм гладила мальчика по щеке своими длинными, изящными пальцами. — Немного боюсь. А ты?

— Да, — теперь она заметила, что большие голубые глаза полны ужаса, — очень. Вдруг она меня побьет?

— Я не позволю.

— А если она отберет меня?

— Не отберет.

И все‑таки… что, если матери отдадут мальчика? Эта мысль преследовала Саманту, и она не могла дать Тимми гарантию, что такого не случится. Ей не хотелось его обманывать. Она уже сказала, что, проиграв судебный процесс, она подаст апелляцию — если, конечно, Тимми, захочет. И добавила, что если ему захочется остаться с мамой, то — пожалуйста, пусть будет, как он захочет. Когда Сэм предоставляла ему этот выбор, сердце у нее разрывалось на части, но она понимала, что так поступить необходимо. Нельзя же красть ребенка у родной матери! Нет, Тимми должен прийти к ней, к Сэм, с открытой душой!