Даниэла Стил - Отзвуки эха

Женщины молча посмотрели друг на друга. Вошедшая монахиня знаком показала Амадее, что время истекло.

— Мама, мне пора.

Пройдут месяцы, прежде чем они снова смогут увидеться.

— Не пиши Дафне, что я у тебя была. Ее это ужасно расстроит, но я не хотела, чтобы она знала.

— Я понимаю, — кивнула Амадея, целуя на прощание пальцы матери. Она выглядела сейчас значительно старше своих двадцати одного года. За три с половиной года в монастыре Амадея стала совсем взрослой.

— Я люблю тебя, мама. Береги себя. И пожалуйста, не делай глупостей. Я очень тебя люблю.

— Я тебя тоже, дорогая, — печально улыбнулась мать. — Жаль, что тебя нет с нами.

— Я счастлива здесь, — проговорила Амадея, но у нее сжалось сердце. Временами она тосковала по родным, хотя по-прежнему не разуверилась в своем призвании. Через четыре с половиной года она примет постриг, в этом у нее не было сомнений.

— С Рождеством, мама, — тихо сказала она вслед матери.

— И тебя тоже, — ответила мать, покидая крохотную келью, разделенную стеной с частой решеткой.

Амадея поспешила в сад. Когда пришло время для покаяния, она долго думала о сказанном матерью. Ей еще о многом предстояло поразмыслить. Но одно Амадея знала твердо: она должна поговорить с настоятельницей.

Сразу же после обеда она нашла мать-настоятельницу в кабинете, за письменным столом, погруженную вдела.

Амадея нерешительно замерла на пороге. Как выяснилось позже, матушка писала настоятельнице монастыря в Голландии, куда уехала сестра Тереза Бенедикта, благодаря за помощь в минуту нужды.

— Да, сестра? Что-то случилось?

— Мир с вами, матушка. Я могу войти?

Настоятельница знаком велела ей сесть.

— Надеюсь, твоя мать здорова?

Мудрые старые глаза видели все. Даже то, что молодая монахиня чем-то взволнована и расстроена.

— Да, спасибо, матушка. — Амадея закрыла за собой дверь. — Но мне нужно что-то сказать вам. Уходя в монастырь, я этого не знала.

Настоятельница молча ждала, почувствовав, что речь пойдет о серьезных вещах.

— Мне ничего не было известно о происхождении моей матери. Сегодня она призналась, что перешла в католичество перед тем, как выйти замуж за моего отца. Она еврейка. Членов ее семьи выслали после «хрустальной ночи». Я никогда не встречалась с ними, потому что они отреклись от мамы, когда она познакомилась с отцом, и больше ее не видели. Правда, бабушка последние два года перед смертью навещала нас, но дед даже не допустил маму к ее смертному одру. Он объявил ее мертвой. — Девушка перевела дыхание и тихо продолжала: — Мама говорит, что никакие ее документы не сохранились. Она не регистрировалась, не имеет паспорта. Мои родители три года жили в Швейцарии, прежде чем переехать сюда. В брачном свидетельстве и в моей метрике указано, что моя мать католичка. Но на самом деле я наполовину еврейка, хотя и не знала этого раньше. И я боюсь, что, оставаясь здесь, я подвергаю остальных опасности. Ведь Тереза Бенедикта уехала именно поэтому.

— Похоже, никакого риска здесь нет, дитя мое. Судя по тому, что ты сказала, о твоей матери ничего не известно. Или она хочет зарегистрироваться в полиции как еврейка?

Амадея покачала головой:

— Нет, она ведет спокойную, уединенную жизнь и вряд ли кто-то ею заинтересуется.

Амадея понимала, что скрывать свое происхождение нечестно, но ведь сейчас на карту была поставлена жизнь трех человек, а может, и всех монахинь. И мать-настоятельница, похоже, ее не осуждала.

— Положение сестры Терезы Бенедикты было совершенно иным. Все знали, что она еврейка. К тому же до того, как прийти к нам, она читала лекции и открыто выступала против нацистов. В отличие от тебя она, прежде чем стать монахиней, привлекла к себе внимание властей. Ты же — молодая девушка, выросшая в католической вере, и, если нам повезет, никто не узнает правду о твоей матери. Если она останется в тени, может, все и обойдется. Если же что-то изменится, уверена, она даст тебе знать, и мы успеем что-нибудь предпринять. В истории с сестрой Терезой Бенедиктой мне не нравится именно паника, поднявшаяся в связи с ее отъездом. В твоем случае причин для тревоги нет. Ты пришла сюда невинной молодой девушкой, а не взрослой женщиной, известной всей стране. В ее случае самым благоразумным было уехать. В твоем — остаться. Конечно, если ты хочешь остаться.

Она вопросительно взглянула на девушку, и та облегченно улыбнулась:

— Разумеется. Но я боялась, что вы захотите, чтобы я ушла. И я во всем соглашусь с вами.