Фэй Уэлдон - Сын президента

— Насколько я знаю, мужчинам дают туалетную бумагу в этих ваших «камерах уединения», — говорит Хоуп. — «Камеры уединения»! Звучит неплохо.

Топ, топ. Опасность подбирается все ближе. Одна жизнь гибнет за другой. Хоуп скользит по поверхности собственной жизни; острая на язык, с широко распахнутыми глазами, с необузданным сердцем, она играет наверняка.

— По-моему, ваше представление о перепуганных, онемевших от ужаса пещерных женщинах ошибочно, — быстро произносит Дженифер. — У них обязательно был хворост, и, когда они слышали рев саблезубого тигра, они просто разжигали костер. А другие заостряли колья, чтобы проткнуть зверю глаза, если он на них кинется. И дети вовсе не были грязные и не грудились в золе, они лежали, как и следует, на чистых подстилках из соломы и мха, в ряд у стены пещеры, с начисто вытертыми руками и лицами.

Топ, топ. Слышите? Дженифер живет в постоянной осаде: разжигает костер, точит колья, готовится отразить опасность. Она вылизывает своих детей, придает им надлежащий вид, как кошка вылизывает котят. Делайте это, не делайте то! Будьте осторожны, когда переходите дорогу, не разговаривайте с чужими людьми. Фтористые таблетки, чтобы в зубах не было дупла. Яблоко, апельсин и яйцо каждому ребенку каждый день, чтобы кости были крепкие, мышцы упругие, кожа гладкая. Восемь детей в доме. Апельсин в день на ребенка, скажем, в течение пятнадцати лет. Сорок тысяч штук или около того. Их надо купить, принести домой, помыть, снять с них кожуру и выкинуть ее. Все — ради витамина С.

Топ, топ. Если у детей все в порядке и вам нечего бояться, бойтесь, что они схватят насморк.

У меня нет детей, но меня тоже терзает страх, непонятно, что вырывает меня из сна посреди ночи; я уверена: в комнате кто-то, что-то есть. А я даже не могу зажечь свет. И тогда я зову страх к себе внутрь, я заговариваю с ним: скажи мне, говорю я, почему ты во много раз больше, чем того заслуживает один человек, и он отвечает: потому что я — все ваши страхи, а ты — все вы в тебе одной; вас не легион, как ты думаешь, тебе надо научиться делить меня с другими. Потеря одной женщины — это потеря каждой женщины. Голос страха звучит в темноте, я принимаю его в себя, он растворяется во мне, он часть меня, и вот он исчезает. Я снова засыпаю, перехожу от мрака в еще более густой мрак.

Я не думаю, что шаги страха когда-либо смолкнут — мягкие, настойчивые шаги за границей света от костра, — просто время от времени я сплю и не могу их слышать.

Хомер, как и предсказывали все, в том числе Элфик, Майя, Дженифер, Хоуп, Пит и Джо, вернулся домой достаточно скоро.

Он все же не вышвырнул, как полагала Хилари — единственная из всех, — плачущую, отвергнутую Изабел в огромный, клокочущий чудесный водоворот, где кружатся Одинокие Женщины. Нет. Хомер вернулся, когда Изабел спала, рядом с ней — Джейсон, осторожно извлек ее крепкими мужскими руками из новой, незнакомой ей страны, где царят страх и независимость и, вернув статус респектабельной замужней женщины, снова водрузил на пьедестал собственного уважения и уважения общества. С этой выгодной позиции открывается прекрасная панорама, солнце неустанно озаряет горные вершины хорошего поведения и общепринятой морали, заливая их своими лучами из самых лучших побуждений.

Нечего удивляться, что так много женщин стремятся там обитать и сражаются за то, чтобы не попасть под лопасти бунта, революции и жертвоприношений.

Изабел спала тяжелым сном человека, истощенного эмоционально и сексуально, живительным сном, который ничего не сулил в будущем, лишь отзывался на то, что ушло в прошлое.

Хомер гладил ее по волосам, звал шепотом по имени, тряс, пока ему удалось ее разбудить.

— Если бы я был взломщиком, Изабел, — укоризненно произнес Хомер, — я обобрал бы тебя до нитки.

Было около часу ночи.

— Мне сказали, что ты в Нью-Йорке.

— Я и был в Нью-Йорке, — сказал Хомер. — Но я соскучился по тебе. И прилетел домой.

— Не разбуди Джейсона, — сказала Изабел. Она села в постели, теплая от сна. Хомер, не снимая куртки, обнял ее. От него пахло самолетом: смесь пота и гигиенических средств, одеколона и машинного масла. Мелькнула и пропала мысль о Дэнди. Хомер не брился; подбородок был колючий.

— Шестилетнему мальчику не следует спать с матерью, — заметил Хомер. — Что бы сказал на это доктор Грегори?

— Не знаю и знать не хочу, — отрезала Изабел; но и то, и другое было неправдой. Она прекрасно знала, что сказал бы доктор Грегори, поскольку неизменно слышала от него самое неприятное и трудное для нее предположение из всех возможных: что она предает роль матери, требует у Джейсона утешения, а не дает его и тем самым выводит его из равновесия.