Луи де Берньер - Дочь партизана

От Розы я узнал, что он пригласил на обед девушку, оригинальную красавицу-спортсменку, для которой состряпал нечто особенное в китайском котелке. На мой взгляд, нелегко устроить романтический обед в доме, где со стен свисает проводка, лестница щербата, половики грязны и заскорузлы, а крыша протекает, но, видимо, у подобной молодежи свои мерила. Однако после обеда девица заявила:

– Надеюсь, ты не рассчитывал на кувырканье? У меня есть любовница – Мойра.

А ВБД считал, что эта Мойра – просто ее соседка. Он совершенно потерял голову от своей сотрапезницы и на «кувырканье» очень наделся. Уж это мне знакомо, подумал я.

В тот же день Роза надумала поведать о собственном «кувырканье».

Тогда у нее начался период глубокой депрессии. Такое часто бывает с подростками, сказал я, порой моя дочь тоже хандрит. Нет, возразила Роза, со мной происходило нечто ужасное, потому что жизнь потеряла всякий смысл.

Она ничем не занималась, дулась и рычала на окружающих, днями не вылезала из постели, а ночью не могла уснуть. Она отдалилась от мира, ставшего двухмерным, словно в кино.

Ее изводили мысли: «Зачем? На кой оно все сдалось?» – и она начала писать стихи о самоубийстве и небытии. Представляла, как под дождем родители и Таша горюют у ее разверстой могилы. Стала одеваться исключительно в черное и злилась, когда отец говорил, что темное ей к лицу. Выкрасила свою комнату в темный пурпур, а на стене с пулевыми дырками нарисовала атомный гриб.

Гостям, ожидавшим любезного приема, Роза нарочно декламировала Бодлера. Зачитывалась книгами по психологии. (О Бодлере я слышал, но ничего не читал и потому решил с ним ознакомиться. Пожалуй, больше всего мне понравились стихи о кошках, и еще запомнилось жуткое стихотворение о мертвеце.) Начитавшись Фрейда, она обвинила отца в том, что он «анально-удерживающий тип», на что тот ответил: «Когда схожу по большому, загляни в нужник и убедишься в обратном». (Пришлось лезть в справочник, дабы разузнать, что такое «анально-удерживающий тип». Не припомню, чтоб потом это знание мне пригодилось.)

– Все это типично для подростков определенного склада, – утешил я.

Реплика моя раздосадовала Розу, явно ожидавшую глубокого сочувствия своему недугу.

– Дерьмовое было время, – упрямо сказала она. – Мне в жизни не было так погано, даже когда меня изнасиловали.

«Господи!» – подумал я. Уже неплохо ее изучив, я знал, что рано или поздно она все расскажет, а потому не стал выпытывать, хотя ей наверняка этого хотелось. Честно говоря, совсем неохота было расспрашивать, от одной только мысли об изнасиловании меня мутило.

Роза пошла за сигаретами, а я разглядывал обои, отставшие от стен. Похоже, с эдвардианских времен сохранились, думал я, и когда-то было очень нарядно. Потолочные трещины смахивали на контур острова Уайт. Когда с пачкой «Русского собрания» вернулась Роза, я спросил:

– Ну и как ты выбралась из своей депрессии?

Она закурила и, подавшись вперед, уперлась локтями в колени. Потом кокетливо наклонила голову и, выпустив дым, горделиво улыбнулась:

– В ночь перед отъездом в университет я пришла к отцу и отдалась.

«Боже мой!» – подумал я.

– Инициатива была моя. Я залезла к нему в постель и обняла его, как в былые времена. Но теперь я знала, чего хочу. Он не устоял. И вряд ли потом оправился. Я совершила ужасную подлость. Бедный папа.

Нужно остерегаться незнакомцев.

В следующую нашу встречу Роза была очень довольна собой, уж не знаю почему. А я в тот день за пятьдесят фунтов продал ореховый комод.

После давешнего рассказа я задумался, не слишком ли рискую. Та, что соблазняет собственного отца и находит это забавным, – опасная личность. Однако я ничего не мог с собой поделать – я был околдован. Мокрый как мышь, по ночам я бессонно ворочался до полного изнеможения. В голове беспрестанно прокручивался этакий фильм, в котором я был и режиссер, и главный герой; я обладал Розой, а она вытворяла со мной всякие штуки, от которых жена моя категорически отказалась еще лет пятнадцать назад. Нескончаемое возбуждение было невыносимо. Что-то вроде морока.

Потом я совершил нечто постыдное, однако был этому очень рад. Объехав уотфордских и прочих клиентов, я заглянул к приятелю в Масвелл-Хилл. Припозднился, покатил домой к почивавшей Огромной Булке. Сделав крюк, подрулил к Розиному дому. Стоял май, было не слишком холодно, и я, словно частный сыщик, спрятался в подворотне через дорогу. Не знаю, на что я надеялся, но приятно было смотреть на Розину тень, скользившую за кармазиновыми шторами. Тонкими, почти прозрачными.