Луи де Берньер - Дочь партизана

Таша закадрила двух немцев, чтоб повели нас на дискотеку, а сама отказалась с ними танцевать. Мужики наперебой покупали нам выпивку, но мы танцевали друг с другом и за полночь вывалились на улицу, вконец ошалевшие от тяжелых басов и мигалок. Когда под платаном Таша меня поцеловала, сердце мое ухнуло. Помню ее сияющие глаза и дрожащие руки, ее горячее дыхание на моей щеке.

Словенка по национальности, Таша жила в Белграде, потому что ее отец был депутатом скупщины. После лагеря дружба наша продолжилась – мне ничего не стоило заглянуть на Французскую улицу. Раздражая родителей, мы часами висели на телефоне, частенько Таша гостила у нас. Отец мой так благоволил к ней, что я даже ревновала.

Она была прелесть. В голове ее роились мечты и фантазии, в которых ее увозил герой-победитель либо она от чахотки умирала в монастыре. Сейчас она принцесса, а через минуту уже герцеговинская цыганка или воинственная амазонка, миллионерша, актриса.

Понятно, за что я ее любила, но что она-то во мне нашла? Я была ее полной противоположностью – кряжистая чернавка, слегка угрюмая и неуверенная в себе – и не могла заполнить ее жизнь, как она заполняла мою. Однако странная штука любовь. Если тебя переполняет нежность и некого ею одарить, изливаешь ее на кого угодно, пока не сыщется кандидат получше. Мы обменивались письмами с неизменной концовкой – «вечно твоя любящая подруга» или «навеки твоя». Я складывала письма в большой коричневый конверт и хранила под подушкой.

Прихватив корзинку с фруктами и сыром, в каникулы мы ходили на реку, где у нас было любимое место – окруженная березами мелкая заводь, в которой иногда мелькнет хвост форели.

Это местечко мы отыскали жарким летним днем; Таша ногой попробовала воду, восхитительно прохладную. Потом крикнула: «Думаешь, слабо» – мигом скинула одежду и вошла в холодную реку, повизгивая и смеясь. Глядя на нее, я обмирала от страха и восхищения. Хотелось стать такой же раскрепощенной, но я была иначе устроена.

«Иди сюда!» – звала Таша, а я лишь мотала головой. «Классная водичка!» – кричала она, а я мучилась от своей застенчивости, которую изо всех сил старалась не показать. Наконец разделась и вошла в воду, прикрыв руками грудь, которая уже тогда была весьма пышной.

Как же без ложной стыдливости описать Ташино тело? Сама-то я все четко вижу, а словами передать не могу. Вот если б меня о чем-то конкретно спросили, я бы тогда конкретно ответила.

На подстилке мы загорали, а потом вновь лезли в воду и плескались до посинения. Затем, продрогшие, опять рядышком лежали и разговаривали, всякий раз паникуя, если казалось, что кто-то идет.

Как-то раз Таша заговорила о своей неугомонности.

– Я создана быть юной, – сказала она. – Сейчас самый мой возраст, и я хочу взять от него как можно больше, потому что он не вечен. Когда-нибудь я стану разумной и буду принимать взрослые решения. Найду работу и жилье. Буду считать гроши и оплачивать счета. Потом замечу, что возле глаз появились морщинки, а груди слегка отвисли (если они, конечно, отрастут вообще), и тогда подыщу себе многообещающего мужа, которому надо гладить рубашки. Сумасбродка во мне потихоньку умрет, чего я даже не замечу, но в один прекрасный день посмотрюсь в зеркало и увижу отражение своей матери, и тогда нынешнее время с тобой покажется чудесным сном, привидевшимся кому-то другому.

Я-то уже стала разумной. Усердно училась. Учиться было гораздо приятнее, чем совершать поступки. На мир я смотрела сквозь стекло.

Однажды Таша снова меня поцеловала. Она прижалась ко мне, светлые волнистые волосы упали на мое лицо, я чувствовала, какая она от солнца горячая. Таша очень нежно коснулась губами моих губ, а потом отпрянула и села, обхватив руками колени.

– Так много еще не знаешь, – сказала она. – Вопрос, стоит ли узнавать.

Потом мы лежали бок о бок и Таша сокрушалась об уходящем времени. Рядом запела птица.

– Наверное, в зимнюю голодуху она умрет, – сказала Таша.

– Не горюй, – попросила я.

Вечером, возвращаясь домой, мы шли рядом и вместе несли корзинку, а ночью спали в одной постели. В те бесхитростные времена однополым людям было не зазорно спать вместе, если в доме не хватало кроватей. Родители мои умилялись, глядя на свернувшихся калачиком подруг. Я чувствовала ее сладкий запах, ее волосы щекотали мое лицо, а сонная безвольность позволяла уложить ее, как мне удобно. Было хорошо и покойно, но и во мне зарождался страх, что время проходит, ибо столь близкая и теплая дружба не могла длиться вечно. Порой я огорчалась, что Таша уснула раньше меня.