Андрей Тарасов - Оболочка разума

Валера Малышев никогда не говорил от себя: «Есть два метода математического моделирования – метод «черного ящика» и метод алгоритмического описания». Он говорил от шефа: шеф убежден, что есть два метода кибернетического моделирования – метод «черного ящика» и метод алгоритмического описания…

Шеф Валеры Малышева всегда незримо присутствовал за этим столом. Стоило доктору Рыжикову где-то дать маху, как Валера Малышев тут же возникал: «А вот шеф на вашем месте так бы не делал. Он бы сперва съездил к профессору такому-то в Ленинград, организовал звоночек от профессора в обком партии, а из обкома вопрос: кто там у вас этим занимается? И пошло-поехало… Его уже боятся».

Доктор Рыжиков чувствовал, что ему никогда не угнаться за шефом Валеры Малышева. Шеф здесь был эталоном. Когда Валера Малышев ссылался на него, крыть было нечем. По представлению доктора Рыжикова, шеф должен был быть чем-то вроде Валеры Малышева в кубе. То есть втрое снисходительней и уверенней в изрекаемых истинах, с втрое более накачанной шеей и грудью, с втрое более чугунными плечами. Встречая на городских улицах подобных молодых людей со стрижкой «бобрик», он подолгу в них вглядывался, подозревая в каждом шефа. Но их теперь стало много – с выпирающей мускулатурой, обтянутой майкой, с низковатыми лбами под бобриком, в стальных очках без оправы, за которыми щурились высокомерно начитанные глаза.

Многовато у Валеры получалось шефов, если так можно выразиться.

Пользуясь редким присутствием доктора Рыжикова, Валера Малышев воспитывал его дочерей на плачевном примере отца и блестящих успехах непобедимого кибернетического шефа. Шеф отличался железной самодисциплиной, стальным характером, непробиваемостью Швейка, остроумием Ландау, гениальностью Эйнштейна, волей Наполеона и т. д. Часть этих качеств автоматом переходила, разумеется, и на Валеру Малышева, но он больше скромничал. А уж будущий электронный врач, которым занималась их группа, – так это просто корифей.

Главное, что он слезам не верит, почему-то особенно козырял Валера. Слезы явление субъективное. Плачут от боли в коленке, а болезнь в позвоночнике… У него гениальная память на разные признаки, он видит их в комплексе. Он не начнет лечить заведомого мертвеца, несовместимого с жизнью, не будет зря тратить государственные средства. В крайнем случае поможет облегчить страдания… А то сколько переводится медикаментов и энергии на безнадежных, если взять в масштабах всей страны – колоссальные убытки. Ну повесите вы на семью такого идиота, как ваш архитектор, – кто вам спасибо скажет? А электронный врач не ошибется, у него все четко. Этот – труп, этот – жилец… И перспективным больным больше достанется, скорее встанут на ноги. Разве это не преимущества?

– Пока что это преимущества обыкновенного бездушия, – терпеливо выслушивал доктор Петрович. – Для этого не надо быть машиной. Его и у людей полно…

Валера с видом снисходительного сожаления пожимал накачанными плечами:

– Ну, если вы хотите лечить как при Ионыче…

Даже Аньке с Танькой не хотелось, чтобы доктор Рыжиков лечил как при Ионыче. И они тоже на него набросились. Никому не хочется, чтобы его отец был Ионычем.

– Ваш абстрактный гуманизм только плодит несчастных и недоразвитых. А это не так безобидно для генетического фонда человечества. Нам и потомки спасибо не скажут…

За абстрактный гуманизм доктору Рыжикову доставалось еще и на студенческой скамье, если вспомнить. И вообще это виновник всех бед человечества. Здесь Валеру Малышева нечем было крыть, кроме тех общеизвестных выражений которыми кроют беспробудно уверенных в себе спорщиков. Но доктор Рыжиков их применять не умел. «Понимаете, Валера, – должен был сказать он, – абстрактного гуманизма в природе не бывает. И вообще гуманизма с какой-нибудь приставкой. Абстрактный, конкретный, узкий, широкий… Гуманизм или есть, или его нет. Есть человечно и бесчеловечно…»

Но Валера, конечно, сразу скажет, что человечно – это прошлый век. Что шеф говорит – есть функционально и нефункционально. И это реальность. А остальное сантименты. И Анька с Танькой снова посмотрят на него как на безнадежного Ионыча. Им покажется, что Ионыч – это что-то отсталое, в сермяге и валенках, стыдное для культурной семьи. То же самое, впрочем, кажется и Валере Малышеву. Что это какой-то кучер, решивший лечить людей.

Поэтому вслух он сказал:

– Давайте тогда Рекса сдадим в собачий ящик…