Борис Иванов - Ночь Пса

– Чем обязан честью видеть вас уже менее чем э-э... через сутки после того достославного эпизода, когда я э-э?... – профессор перехватил неприкаянный головной убор из рук комиссара и украсил им чело какого-то мраморного мыслителя прошлого, бюст которого был единственным, пожалуй, украшением аскетичного кабинета почтенного историка. – Я распоряжусь касательно чаю...

– Не беспокойтесь, – Роше добродушно шевельнул усами в знак полного отсутствия каких-либо претензий к собеседнику. – Меня занесло в ваш храм науки по несколько другому м-м... поводу.

Но я решил не упускать случая и с вашей помощью, гм... составить себе хоть какое-то представление об объекте нашего розыска...

Комиссар опустился в фантастически неудобное кресло, на которое наивежливейшим жестом указал ему хозяин кабинета.

– Благодарю вас... Мне, знаете, до сих пор и в страшном сне не представлялось, что придется столкнуться с э-э... человеком о-т-т-у-д-а – с Чура. И вот оказалось, что мне как никогда важно ясно представлять себе как он себя поведет дальше. И как поведет себя его пес, черт возьми! Простите, что отнимаю у вас время, но, мне сдается, что вы сами понимаете, что это – далеко не пустой интерес. Когда обстоятельства вот так прижимают, лучше потерять пару часов на разговор с живым человеком, который смыслит в сути дела, чем разбираться с базами данных и справочниками...

– Не теряйте времени на объяснения... – замахал на Роше пухлыми ладонями Покровский. – Прекрасно вас понимаю, и нет человека на Прерии, который хотел бы помочь делу больше, чем я, комиссар... Давайте ваши вопросы, и мы попробуем сладить с ними...

Профессор достал из ящика стола трубку и энергично продул ее.

Комиссар выпрямился в кресле, воодушевился и извлек на свет Божий и свою носогрейку. Взглядом испросил разрешения у хозяина и с огромным облегчением принялся ее раскуривать.

– П-прежде всего, – попыхивая ароматным дымом, спросил он из глубины быстро заполняющего кабинет сизого облака. – Прежде всего, я м-м... не могу ухватиться... почувствовать – кто мы для человека оттуда? Почему там побывало так мало людей – уже в наше-то время?... И почему чуть ли не все, кто побывал там – так замкнулись, отгородились и от Чура этого, и от здешней жизни?...

– Вопросы у вас – не из простых... – профессор крякнул и принялся расхаживать взад-вперед по тесноватому кабинету, дымя как паровоз и входя в привычную для себя роль университетского лектора. – Типичные вопросы начинающего знакомиться с Чуром вплотную... Отношение колонистов Чура к Матери-Земле с самого начала было отнюдь не простым. То-есть, конечно: с кафедр и амвонов постоянно звучали благие слова о возвращении в лоно Материнской Цивилизации, культивировалась вселенская скорбь по утерянной Родине Предков... Все это было. Но кроме скорби был и другой мотив: гордая вера в то, что именно они, пришельцы с далеких звезд, есть покорители и создатели всего сущего. Творцы нового мира – сурового и не знающего жалости. Но скроенного по их мерке и их волей, и потому – прекрасного!

Профессор сделал выразительный жест в сторону голографического окна, в котором открывался вид на взятое в кольцо заснеженных гор бездонное озеро.

Высокое небо с редкими, нездешними звездами отражалось в нем. Вдоль крутых берегов взбирались вверх – по склонам гор – диким камнем выложенные террасы, а над ними высились неприступные стены то ли замка, то ли невероятной архитектуры форта...

– Это – голограмма того времени... – пояснил Покровский, – одна из немногих, что дошли до нас... Странный мир, правда?

Уже тогда совсем чужой. А сама возможность возвращения в лоно напрочь перечеркивала в глазах обитателей Чура их великую роль создателей нового мироздания. Эпос о сотворении прекрасного нового мира делался просто рассказом о случайно приключившихся и, в общем-то, ненужных неприятностях горстки людей где-то у черта на куличках. Это вызывало уже не гордость. Скорее – сострадание. Но дело даже не в этом...

Приглушенный свет мини-софита вырывал из мрака только клавиатуру терминала, да пюпитр, укрепленный перед дежурным по блоку интенсивной терапии, а на пюпитре листок отчета по смене.

Лицо самого дежурного было представлено только фосфорическими, огромными белками глаз. Остальные детали его темнокожего лица просматривались лишь неясными бликами в темноте. Шум поднимающегося лифта заставил его отвлечься от созерцания дисплея и всмотреться в глубину холла. В открывшемся просвете двери прибывшей кабины обозначился стройный женский силуэт.