Марк Энтони - За гранью

Вот только сомкнулись они вокруг чего-то жесткого, острого и обжигающе холодного. Болезненно вскрикнув, Грейс поспешно отдернула руку. Ощущение было такое, будто она дотронулась до куска сухого льда.

– Что там такое? – поинтересовался второй хирург.

Грейс покачала головой, прижимая к груди пострадавшую кисть.

– П-понятия не имею, – выдавила она.

Несколько раз энергично встряхнув кистью, Грейс взяла ретрактор и отвела в сторону закрывающую обзор часть левого легкого. В катетере забулькало, перегоняя вновь скопившуюся в грудной полости кровь. Теперь все могли ясно рассмотреть, что же находится внутри.

Грейс это зрелище превратило в окаменевшую от ужаса и отвращения статую.

– О Господи! – потрясенно выдохнула одна из медсестер, в то время как другая зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

– Боже правый, что за хренотень?! – прошептал интерн, выпучив глаза.

Грейс ухитрилась открыть рот, но так и не смогла вымолвить ни единого слова. Она просто стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд, на кусок железа, по форме и размерам напоминающий кулак и находящийся в центральной части грудной клетки, строго на том месте, где должно располагаться человеческое сердце. Прерывистый писк монитора плавно сменился ровным гудением.

Пациент скончался.

Приближалась ночь.

Примерно с час назад полноводный поток поступающих в отделение экстренной помощи начал иссякать. Все больше пациентов развозилось по палатам, все меньше становилось ожидающих своей очереди. Пострадавшие от тяжелых ранений уступили место жертвам мелких бытовых травм, а нечеловеческие крики и стоны изувеченных сменились вполне пристойными звука– ми. Где-то в конце коридора слышался жалобный плач новорожденного, перемежающийся со словами колыбельной песенки, которую напевала его усталая, но счастливая мамаша.

«Мы рождены для жизни и страданий». Грейс тяжело вздохнула и обеими руками обхватила выщербленную чашку. Бурая поверхность налитого в нее кофе пошла кругами. Они распространялись в никуда, не содержали никакой субстанции и исчезали без следа, едва достигнув края ограничивающего их движение пространства. Быть может, жизнь человеческая тоже не более чем круги по воде? Быть может, она просто упрямая дура, пытающаяся противиться предрешенному?

– Доктор Беккетт?…

Грейс вздрогнула и подняла голову. В кресле напротив сидел полицейский, озабоченно глядя на нее.

– Прошу прощения, но я задал вам вопрос относительно подозреваемого, доктор Беккетт. Она растерянно заморгала.

– Да-да, конечно. Извините меня, ради Бога. Я… я просто немного задумалась. Продолжайте, пожалуйста.

– Скажите, подозреваемый что-нибудь говорил? Я имею в виду что-нибудь такое, что позволило бы нам установить его личность? Возможно, он упоминал какие-то имена или географические названия…

Грейс сконцентрировалась, восстанавливая в памяти странные и жуткие события в операционной, потом отрицательно покачала головой.

– Боюсь, что вынуждена вас разочаровать. Примерно с минуту он что-то выкрикивал, но я ничего не поняла. Я даже не уверена, что он говорил по-английски. Помню только два слова: грех и грехопадение. Или что-то в этом роде.

Полицейский кивнул и сделал запись в блокноте.

– Разумеется, мы прогоним его пальчики через компьютер, но любая дополнительная информации позволит существенно сузить район поисков. Вы уверены, что он не сказал ничего более конкретного? Постарайтесь припомнить хоть что-нибудь еще.

Грейс снова покачала головой. Офицер раскрыл блокнот и нацарапал еще несколько строк. «Офицер Джон Эрвин», – гласилa заключенная в пластик карточка на груди его синей форменной куртки. Это был мужчина средних лет с добрыми усталыми глазами. Он прибыл в госпиталь с группой других сотрудников полиции вскоре после случившегося в третьей травматологии по вызову наряда, доставившего умершего на операционном столе подозреваемого. Эрвин объяснил, что обязан, согласно предусмотренной законом процедуре, составить рапорт о причинах смерти арестованного, а также – тут он немного замялся – подробно изложить в нем все необычные обстоятельства, связанные со смертельным исходом. Поначалу Грейс здорово нервничала, но полицейский оказался очень внимательным и обходительным человеком. Он нашел укромный уголок, усадил ее в кресло, раздобыл где-то большую чашку горячего кофе – и она быстро оттаяла.

А вот Морти Андервуд – несколько ранее – повел себя в прямо противоположной манере.