В Бирюк - Стриптиз

— Непохож, однако. Тебя ж Урюпой зовут. По-новогородски: неряха, разгильдяй, замарашка, хныря, хныкала, нюня, рева, плакса. А ты — одет прилично. Да и такую морду зверячью довести, чтобы хныкала да плакала — дашь ума.

Походил вокруг. Здоровенный, чуть сутулый мужичина. Перебитый нос, челюсть… хоть гвозди заколачивай. Из такого звероподобного бандюгана истину силой вынимать… Можно. Но возни будет немало.

— Мне с тобой, дядя, лясы точить — неколи. Про злодейства твои — всё понятно. Судьба твоя — в Боголюбовском застенке песни петь. Разница: или я отпишу князь Андрею, что ты злодей закоренелый, или — что злодей раскаивающийся.

Чисто для знатоков: по нормативам при дознании в застенке — признание не означает прекращение пытки. Оно должно быть в точности повторено ещё дважды. Тоже под пыткой.

— Не. Не надо. На Руси мне — смерть. Погибель мученическая. Лучше — сам голову сруби. Топором только.

Дальше я просидел ночь в роли исповедника.

Человек… с разнообразным жизненным путём. Подобно Генриху Штадену, напал на соученика с шилом. И нанёс ему «множественные ранения». Глупая подростковая ссора. С тяжёлыми пожизненными последствиями.

Родня его прокляла. Когда изгоняли из родного города, шурин, вышедший с ним к воротам, взял ветку и сказал: «Дай-ка я взбороню дорогу так, чтобы Урюпа не мог ее отыскать».

Тать, душегуб. Конокрад, поджигатель. Разбойник, святотатец — церковь ограбил, попа зарезал… Сбежал из-под стражи в Ярославле, прибился в Городец. Радил, хоть и имел на него «сыскную грамотку» с описанием внешности и деяний злодейских, но в Суздаль не выдал. Взял в услужение. Для особых поручений. Среди туземцев, в сельской округе, по караванам работал.

Человек жил годами — как зверь лесной. На всякий шорох оглядывался. Последние годы — одной милостью боярина.

Каждый день — как последний. Дожил до вечера — «Господь попустил», утром проснулся — «Богородица смилостивилась». Ни кола, ни двора.

А тут попал ко мне. Где каждого — всякого! — моют-бреют, кормят-одевают. Где: «что было — то сплыло, что будет — сам сделаешь». Где за кусок хлеба соседу хрип рвать не надобно — Воевода корм даёт. Где кафтан парчовый даже и спереть — чисто «лихость показать». Ни продать, ни, тем более, носить…

Понятно, что сотоварищи косятся — злодея по ухваткам видать. Но тут через одного — люди с… с историей. Бригадир взглядом смерил:

— Руки-ноги целые? Мозгой за пни не цепляешь? Вот топор — вон делянка. Валяй.

Валяет. На валке леса работают бригадой. Двое — пилят, двое подсекают да обрубают. Мужик здоровый, не ленивый. Привычка в главарях ходить — есть, навык… «привести к общему знаменателю» — имеется.

Ему на «пьедестал лезть», всех под себя гнуть — не интересно. Что он, подросток прыщеватый, чтобы «вятшизм» свой доказывать? Ему бы потихоньку-полегоньку… пересидеть, не маячить…

Во всяком артельном деле сам собой прорезается «авторитет». Кому-то надо сказать:

— Тут — ты слева… пилу сильнее тащи… теперь — вон та сосна…

Один молчит и делает. Другой — тоже делает, но не молчит. Советует, подсказывает, командует… «Тянет на себя одеяло». Если «не молчит» по делу — к нему начинают прислушиваться.

Не всем такое нравится.

— Почему его слушают, а не меня?!

Возникают конфликты. Их… решают. Кто как умеет. Одному набил втихаря морду — остальные сами поняли, начали шустрее суетиться. Бригада — норму даёт, начальство — присматривается:

— Э, да ты ещё и грамотный?! Будешь десятским.

Карьеру у меня — быстро делают. В нормальной артели в головники выбиться — десятилетия. Обычай такой:

— Твой батя в головниках ходил, твой дед хаживал. Теперь и ты в возраст вошёл. Вон — в бороде седина видна. Прими на себя крест тяжкий — за артель в ответе быть.

Я не против традиций. Но у меня нет столько лет. До «седины в бороде».

Тут Урюпа понимает, что если вести себя минимально прилично: хорошо работать и не убивать по дури всякую не понравившуюся морду, то он уже не «голодный волк в зимнем лесу» с рывком-прыжком на каждое поскрипывание, а уважаемый авторитетный человек. Разговаривают с ним «по вежеству», норовят «-ста» добавить, благодарят за всякую мелочь от души, а не со страхом в глазах — как бы убежать побыстрее.

Уважают. За дело, а не за страх.

И начинается в душе «дикого лесного зверя»… томление. А вокруг идёт трёп. О том, как здоровски скоро будет.

— Вот зима кончится — выпрошу у Воеводы подворье в этом селище. Места тутошние мне глянулись. Бабу свою привезу, детишек.