Пьер Рей - Аут

Чтобы успокоить мать, она с лукавым выражением просюсюкала:

— Я ведь не прошу твои бриллианты! Освободи мне квартиру на двое суток, это и будет для меня свадебным подарком.

Отравленный подарок, который грозил лишить их уважения всего города. Некоторые из приглашенных под разными благовидными предлогами уже отказывались прийти на свадьбу. Одни считают неприличным присутствовать на церемонии бракосочетания в три часа утра. Другие, наоборот, восторгаются: «Как оригинально! Наконец-то вы растормошите Цюрих! До чего пикантная идея!»

В дверь позвонили. Она взяла чемодан и направилась к выходу. На пороге стояли двое здоровенных мужчин.

— Здесь живут Клоппе?

— Да…

Краснощекий, вероятно, приняв ее за прислугу, — иначе как объяснить его фразу? — сказал:

— Вы правильно делаете, что уезжаете. Скоро здесь начнется грандиозное бордельеро!

Беллинцона, Баретто и Мори с интересом наблюдали, как Вольпоне перевязывает золотой ленточкой небольшой, аккуратно обернутый бежевой бумагой, пакет. Убедившись в надежности упаковки, Итало прилепил клеющуюся этикетку и написал на ней адрес получателя.

— Фолько, отвезешь в аэропорт. Я хочу, чтобы бандеролька улетела в Нью-Йорк первым самолетом. Отдашь ее лично в руки, и в Нью-Йорке ее тоже должны передать лично в руки. Ясно?

— Кому я передам? — спросил Фолько. — Я никого здесь не знаю…

— Баретто! — Вольпоне посмотрел на Ландо.

— Зайдешь в отдел по приему грузов, — сказал Ландо. — Спросишь Элизабет. Она все устроит.

— Не из-за чего драть котенку хвост, — съязвил Итало. — Это сувенир… часы. Подарок… Я не собираюсь платить пошлину…

— Падроне, — возразил Беллинцона, — но за часы стоимостью восемьдесят долларов пошлина не должна быть большой!

— Заткнись! — рявкнул Вольпоне и посмотрел на Фолько. — Когда пакет улетит, зайдешь ко мне в номер. Есть разговор…

Мори помрачнел.

— Хорошо.

Итало повернулся к Пьетро Беллинцоне.

— Спустись в холл и купи мне две колоды по пятьдесят две карты.

— Уже пошел.

Дошла очередь и до Баретто.

— Ты сейчас же пойдешь в агентство и снимешь квартиру или дом. Что-нибудь поприличнее… Оплатишь за шесть месяцев вперед. Можешь сказать, что это для дипломата, или что-то в этом роде… Мне плевать! Но сегодня ночью я должен спать там. Ты все еще не ушел? Наличные у тебя есть?

— Немного…

— Немного — это недостаточно. Возьми!

Он сунул в руку Ландо толстую пачку денег.

— Не пересчитывай — десять тысяч долларов! А теперь расскажи мне о своей шкуре.

— Она все сделала. Все!

— Рассказывай.

— Я только что разговаривал с ней по телефону. Она позвонила ему.

— Когда?

— Он собирался как раз обедать…

— Что она сказала ему?

— Что хочет его видеть.

— Обычно она его снимает?

— Нет, встречи назначает Клоппе.

— Ей удалось выведать у него завтрашний его распорядок дня?

— Да.

— Ты хорошо объяснил ей ситуацию?

— Она все поняла.

— Хорошо. Сваливай!

Ландо заколебался, стоит ли задавать вопрос, который все это время вертелся у него на языке.

— Что у тебя еще? — спросил Итало, заметив его нерешительность.

— Вы сказали, на шесть месяцев, падроне?

— А что? Здесь прекрасный воздух, разве нет?

— Да, падроне!

Итало обождал, когда за Ландо закрылась дверь, и вытащил из ящика комода портативную рулетку. Он решил поставить шесть раз подряд на «ноль» и бросил шарик…

С его точки зрения, он уже достаточно примелькался в этом отеле. Лучше сменить адрес… Даже при самом плохом раскладе более трех дней в Цюрихе он не задержится. Принимая во внимание средства, которые он собирается применить против Хомера, чтобы сломить его сопротивление, этого срока ему вполне достаточно. Зачем он выбросил на ветер десять тысяч долларов за ненужное ему жилье?

Итало нечаянно дотронулся рукой до кармана халата и почувствовал твердость колоды карт, спасшей ему жизнь. Он на лету подхватил шарик, не дав ему опуститься в лунку. Сняв трубку телефона, набрал номер своего дома в Нью-Йорке.

В это время Фолько Мори, ехавший в своем «фольксвагене» в аэропорт, взял пакет и посмотрел на адрес получателя.

Он вздрогнул, увидев написанную печатными буквами фамилию: ЭТТОРЕ ГАБЕЛОТТИ.

Его слушали два десятка мужчин и две женщины. Конечно, его выступление нельзя было назвать безукоризненным. Любой старый член коллегии или синодального собрания мог прервать оратора по пункту, который казался ему спорным или требующим дополнительных доказательств. Один-два раза Клоппе уже вежливо поправили за ошибки, допущенные в названии дат.