Дэвид Лоуренс - Белый павлин. Терзание плоти

Она посмотрела на меня с сомнением. Будь я огромной бескрылой птицей — и то, пожалуй, представлял бы для нее интерес, а тут какой-то ужасный урод. Я был уверен, что неприятен, ненавистен ей.

— Но, — сказал я себе, — если черный ворон мог ответить человеку, почему не можешь ты, серая ворона?

Она посмотрела в сторону. Мой взгляд явно раздражал ее. Испытывая неудобство, она снова повернулась ко мне, потом приподнялась, расправила крылья, как бы для полета, потом снова застыла среди ветвей.

— Ты нехорошо себя ведешь, — не отставал я. — Не желаешь помочь мне даже словом.

Она сидела с откровенным безразличием ко всему. Потом я услышал карканье на лугу, хлопанье крыльев. Казалось, птицы искали бури. Они кружили на ветру. Они упивались борьбой и в то же время горестно жаловались на жизнь дикими криками. Все они кричали, кричали одно и то же: «Драка, драка, драка…» Драка сама по себе — глупая затея. Вот они и носились в воздухе на своих широких крыльях, без цели, зато весело и задорно.

— Видишь, — сказал я вороне, — они стараются, радуются жизни, хотя понимают, что в драке нет никакого смысла, но им не сидится спокойно на одном месте, они живые, а ты просто труп.

Этих слов она уже не смогла вынести. Ворона расправила крылья и взмыла вверх, крикнув на прощанье только одно слово: «Карр».

Я обнаружил, что мне стало холодно. Поэтому спустился вниз.

Лесли накручивал на палец один из тех локонов сестры, которые вечно выскакивают из прически и не терпят, чтобы их брали в плен.

— Посмотри, как я нравлюсь твоему локону, как он ласково обвивает мой палец. Знаешь, твои волосы… они так светятся… о… совсем как лютики на солнце.

— Они, как и я… не хотят быть скрученными в узел, — ответила она.

— Стыдно произносить такие слова… смотри, он гладит мне лицо… и в моей душе играет музыка.

— Тихо! Веди себя прилично, а то я скажу тебе сейчас, что за музыку исполняет твоя душа.

— О… ну, ладно… скажи мне.

— Она похожа на призывные крики дроздов по вечерам, пугающие мои маленькие древесные анемоны, отчего они бегут, жмутся к стене нашего дома. Она похожа на звон голубых колокольчиков, когда в них сидят пчелы. И она напоминает смех Гиппоменеса.

Он с обожанием посмотрел на нее и тут же поцеловал.

— Брачная музыка, сэр, — добавила она.

— Что за золотые яблоки я разбросал? — спросил он.

— Неужели золотые? — воскликнула она насмешливо.

— Эта Атланта, — ответил он, глядя на нее с любовью, — эта Атланта… вечно она нарочно опаздывает.

— Ну вот, — воскликнула она, смеясь и подчиняясь его ласке. — Узнаю тебя… Это яблоки твоих твердых пяток… яблоки твоих глаз… яблоки, надкушенные Евой… ужасно!

— Господи… ты умница… ты чудо. А я завоевал, завоевал спелые яблочки твоих щечек, твоей груди, твоих кулачков… они меня не остановят… и… все твои округлости, мягкости и теплости скоро будут моими… я завоевал тебя, Летти.

Она расслабленно кивнула, говоря:

— Да… все это твое… да.

— Наконец-то она признает это… моя радость.

— О!.. но оставь мне мое дыхание. Или ты претендуешь на все — на все?

— Да, и ты дала мне это право.

— Еще нет. Значит, все-все во мне твое?

— Каждый атом.

— А… теперь посмотри…

— Посмотреть по сторонам?

— Нет, внутренним взором. Допустим, мы два ангела…

— О, дорогая… мой нежный ангел!

— Ну… а теперь не перебивай… допустим, я одна из них… совсем как «Благословенная девица».

— С теплой грудью!..

— Не дури, итак… я «Благословенная девица», а ты пинаешь ногами сухие листья, опавшие с бука, и думаешь…

— К чему ты ведешь?

— А ты способен думать… мыслями, похожими на молитвы?

— Ради Бога, зачем ты заговорила об этом? О… думаю, я был бы проклят, не сумей я молиться, а?

— Нет… но я жду, давай произноси молитвы… пускай твоя тонкая душа воспарит…

— Оставь эти тонкие души в покое, Летти! Я человек отнюдь не духовного склада. И не тяготею к элите. Ты тоже не с картин Берн-Джонсесса… а с полотен Альберта Моора. Я думаю больше о прикосновении к твоему теплому телу, чем о молитвах. Я молюсь поцелуям.

— А когда надоест?

— Тогда я снова стану ждать, чтобы наступил час молитвы. Господи, я предпочел бы держать тебя в своих объятьях и касаться твоих красных губок… Слышишь, жадина?.. чем распевать гимны с тобой на небесах.

— Боюсь, мы никогда не будем петь гимны с тобой на небесах.

— Ну… зато ты моя здесь… да, ты моя сейчас.

— Наша жизнь мимолетна, как закат солнца, лгунишка!