Катрин Гюннек - Модистка королевы

Говорить о Филиппе просто.

Николай курсировал между Петербургом и Павловском по воле каприза эрцгерцога Павла. Вскоре Николай написал мне, что отправится в Гатчину. В Гатчине был массивный дворец с длинным мрачным фасадом. Честно говоря, он больше походил на казарму и не имел ничего общего с очаровательным Павловском. Это был закрытый мирок, служащий притоном для сумасбродств эрцгерцога и гнусных проделок его Алексея Аракчеева.

По понедельникам и субботам там устраивались балы, и Николай говорил, будто каждый раз на балу встречает меня. Эрцгерцогиня Мария и знатные дамы являлись на бал в нарядах от Бертен! Даже жена Николая носила мои туалеты.

Они много говорили по-французски. Николай старался больше других, и каждое новое письмо свидетельствовало об этом.

Его письма… «Пишу тебе это письмо отсюда, из этой страны… я отсылаю его той, которая по-прежнему притягивает меня, как магнит» — писал он. Наше влечение друг к другу было неистовым, безудержным, но связь наша была на редкость безмятежной…

С того времени мои любовные дела шли лучше, нежели работа. Торговля пришла в упадок, и все вокруг твердили, что финансовое положение государства хуже некуда. Страна страдала. Я видела, как с каждым днем множились толпы нищих на опушках леса. Нищие лежали в траве, бродили, жили своей первобытной коммуной. Колин предпочитал обходить их за версту, только бы не встречаться с ними. Даже крестьяне их побаивались.

Повсеместный упадок усугублялся отвратительной погодой. После суровой зимы 1787–1788 года наступила дождливая весна. Цены на зерновые подскочили, и хлеб стал стоить целое состояние. Самые слабые гибли, как мухи. Церковные приходы были перегружены. В Париже множество отчаявшихся матерей доверяли своих малышей «ангелам». Однажды во второй половине дня я возвращалась из Версаля и мне повстречалась одна из таких женщин. Она была явно не в себе: бросалась под колеса моего экипажа, пытаясь остановить меня, и выкрикивала слова, которые навсегда остались в моей памяти:

— Он крещеный! Теперь, когда он умирает от голода и холода, я схожу с ума!

Я помню большие глубокие глаза, длинные каштановые волосы, бледное лицо. Прежде чем отстать от экипажа, она успела передать мне теплый сверток, обернутый лохмотьями.

Так в моей жизни появился Филипп.

Небо распорядилось, что в моем экипаже появился маленький мальчик, которого я инстинктивно полюбила и стала защищать с той самой секунды, что взяла его на руки и прижала к груди.

И как после этого не верить в чудеса?!

В сорок лет я стала матерью… И, поверьте мне на слово, сердечные узы оказались крепче кровных. Я даже уверена, что они превосходят их.

К моему великому счастью, в мальчугане обнаружилось сходство с Николаем! Фигура, осанка, мягкая улыбка; он слегка вздыхал, стоило мне ненадолго отойти от него.

У мадам Антуанетты был ее маленький Грез, а у меня появился мой Филипп, с большими глубокими глазами, темными волнистыми волосами, маленьким розовым ротиком, красиво изогнутыми бровями, которые придавали ему удивленный вид. Теперь я хотела заниматься лишь этим ребенком; мне хотелось, чтобы он был рядом всегда, я сразу же отвезла его в Эпиней. И мы виделись каждый вечер.

Филипп и Николай, два моих солнца… Их лучи озаряют мою жизнь ярким светом.

Но тучи вокруг продолжали сгущаться. Все медленно, но неуклонно разрушалось…

Отчаявшиеся родители оставляли невинных младенцев, деревни вымирали, и в городах было не лучше — печальная картина! И толпы безработных…

Самым ужасным было то, что вину за все происходящее возлагали на одного единственного человека — на королеву. Все упрекали ее, как могли. Она была всего лишь чужеземкой, мотовкой, у которой столько нарядов, что она не знала, что с ними делать. После этого несчастного скандала с колье они были способны на все. Они осмеливались говорить, что она целовала «шведа» под носом у дурачка-мужа, подарила Франции незаконнорожденных наследников и устраивала всякие гнусности в Трианоне. Трианон! Проклятье для нации, говорили они, где каждый развлекается, как может, где стены покрыты бриллиантами…

Она была отвратительной Мадам дефицит, а я — ее проклятой душой, спекулянткой, воровкой. В их глазах мы были не кем иным, как бичом в обличии женщин; мы разоряли страну. Здравомыслие, мораль, религия, верховная власть — все исчезло без следа.

Да, жизнь была и прекрасна, и отвратительна. Одна ее сторона освещалась двумя солнцами, а на другую спускалась непроглядная ночь.