Катрин Гюннек - Модистка королевы

— Прическа — это искусство, — изрек он. — Мой гребень — это как смычок виртуоза, как кисть Жана-Батиста Греза…

Леонар так часто казался смешным, даже несмотря на то, что язык у него был хорошо подвешен. Не зря он хвалился тем, что получил неплохой куш от меня в обмен на представление меня наследнице!

В начале правления нового короля времена обещали быть очень хорошими. Жизнь свела меня с самыми великими людьми Франции: маркиза де Буйе, графиня де Дюра, герцогиня де ля Вогуйон, принцесса де Гемене… и королева. Ведь я теперь была модисткой не наследницы, а самой королевы! Я изменила вывеску. Ко мне все еще обращались «мадемуазель Роза», но, в соответствии с моим положением, меня нужно было называть не иначе как «мадемуазель Бертен». Приближаясь к «Великому Моголу», люди видели красивую надпись: «Бертен… и королева Франции».

Думаю, в это время я стала работать еще больше. Я научилась сокращать часы сна и смогла чаще ездить из «Великого Могола» ко двору и обратно.

Я часто чувствовала себя разбитой, но, сказать по правде, мне нигде не отдыхалось так хорошо, как на работе! И поэтому я никогда не жаловалась на усталость. Я любила работу, думаю даже, что любила, пожалуй, ее одну.

Меня переполняли гордость и удовлетворение. Единственное, что огорчало меня по-настоящему, — то, что все родные были так далеко. Я по ним страшно скучала. Ведь, если не считать дружбу Аде, работу, которая вечно заставляла меня идти вперед, и моего мушкетера, я была одинока и очень беспокоилась за маму.

Думаю, именно в то время я дала себе обещание, что, если фортуна продолжит мне улыбаться, я соберу всю семью вокруг себя. Эта мысль согревала мне сердце.

Когда я вспоминаю те времена, перед глазами встают цвета строгие и темные. Цвет голубиной грудки, солодкового корня, красный сланец. Глубокий траур, обыкновенный траур — настали мрачные времена, и именно эта черная ночь засела в моей памяти.

Я помню, как пробегала глазами дурацкую газетенку «траурных хроник». Она сообщала день траура, сколько он продлится, во что нужно будет одеваться.

Долгое время мы предавались мрачным мыслям, но я никогда об этом не жалела. Не жалели и модистки Версаля. Мы все выкраивали поплин [55] Поплин (фр. popelyne) — ткань с мелким рубчиком, имеющая шелковую основу и шерстяной уток. и мужественно работали иголками. Королевский Дом снабжал одеждой всех, кто имел к нему отношение. Поэтому без работы мы не сидели.

Я помню ту интересную весну, то необычное лето…

Версаль угасал. Это было началом долгой ночи, опустившей непроглядный покров на мебель, окна, зеркала, экипажи, женщин и мужчин. Единственным светом во дворце остался король в фиолетовом одеянии и королева во всем белом.

В первые три месяца я изготовила для нее чепец из черной кисеи и придворный туалет с черными кружевами и рукавами из белого крепа.

Странно, дворец прямо-таки тонул во мраке. Сильно напудренные лица выделялись на фоне черного туалета и черного интерьера, настойчиво пронизывая темноту. Молодая королева казалась почти нереальной. Привидение, маска из серебра… Ее лицо излучало мягкий свет, как лицо Мадонны, святой девы Марии. Пытаясь вспомнить, какой Мария-Антуанетта была тогда, я вижу только ее лицо. Пятно, слишком бледное, растворяющееся во мраке. Я вижу только ее голову, только голову.

В Версале была одна маленькая комнатка, которая мне особенно дорога. Она вовсе не самая красивая и обставлена не лучшим образом. Ее окна выходят на грязный мрачный двор, куда никогда не заглядывает солнце, но, тем не менее, во всем дворце нигде так не ощущается присутствие королевы, как здесь. Я поведу речь о нашей комнате.

У меня иногда бывает чувство, будто королева меня все еще ждет. Мы с ней там так подолгу разговаривали. Я приходила туда, чтобы получить заказ, представить выполненную работу, поразмышлять с ней над новыми туалетами.

Должно быть, в этой комнате осталась какая-то частица ее.

И какая-то частица меня.

Вначале все камерфрау и горничные, возмущенные моим присутствием, относились ко мне с прохладцей. Даже лакеи и гардеробные не испытывали радости по поводу моего появления. А со временем привыкли. Они примирились с волей королевы и присутствием меня, торговки и простолюдинки. Эти люди даже одаривали меня почтительными поклонами. Поле зерновых, сгибающееся под неистовым ветром.

Королева была со мной очень мила. Между нами никогда не существовало ни намека на фамильярность, но, осмелюсь сказать, я чувствовала себя ее другом. Больше всего меня трогала предупредительность мадам Антуанетты. Вскоре она взяла за обычай защищать меня от моих обидчиков. А их было немало.