Джойс Элберт - Безумные дамочки

— Ты мое мнение о таблетках знаешь, — сказала Беверли Симоне, — так что хватит об этом.

— Твое мнение ни черта не значит, если вспомнить об Аните. Если бы она пила таблетки, ей не пришлось бы делать аборт в Сан-Хуане. Ей даже не дали наркоза.

— Аборт?

Возникла легкая пауза, а потом Симона начала задыхаться.

— Я подавилась перцем. Не в то горло попало.

— Я не знала, что Анита делала аборт.

— Это была морковь, — сказала Симона, отхлебнув вина.

— Ты не говорила, что Анита делала аборт, — заявила потрясенная Беверли. — Когда это было?

Тон у Симоны стал заговорщицким.

— Это тайна. У меня длинный язык. Умоляю тебя, никому не говори. Анита мне парик порвет вместе с моими волосами, если узнает, что я проболталась.

— Я ее только один раз видела. Что она имеет против меня?

— У тебя деньги и грудь, — быстро ответила Симона.

Беверли не могла поверить, что Анита ее не любит, как не могла поверить, что Йена интересуют только ее деньги. Она была слишком несчастна, чтобы ее не любили, и не слишком богата, чтобы ей завидовали.

— Знаешь, Симона, иногда я думаю, что ты немного не в себе.

— А я и не спорю. Но ты никому не скажешь об Аните, правда? Она очень переживает из-за этого.

— Буду молчать, как рыба, — промолвила Беверли и подумала, что скажет Йен об этой потрясающей новости. Йен всегда заявлял, что они с Анитой были только друзьями, но Беверли в этом сомневалась так же, как сомневалась в целомудрии Лу. — Когда она сделала аборт?

— Этим летом. Доктор Доброта летал вместе с ней.

— Кто это?

— Фингерхуд, конечно, — нетерпеливо сказала Симона. — Но он не виноват. Ребенка ей заделал Улыбающийся Джек. А у нее был колпачок.

— Это очень разумно.

— Разумно? И ты меня называешь сумасшедшей? Она же забеременела! Что в этом разумного?

— Не выходи из себя, — сказала Беверли. — Подавишься перцем.

— Морковью.

— Помнишь, как мы ужинали с братьями в Мексико-Сити? Помнишь, какой я была недотрогой.

— Ничего, ты сейчас наверстываешь.

— Я знаю. Но когда подумаешь о стольких потерянных годах…

— А каково мне? Столько лет трахаться и не кончать. Я могу просто умереть от этого. Кстати, я вспомнила интересную вещь. Представляешь, первый оргазм у меня был в день похорон мистера Сверна.

— Не вижу связи.

— Полная дурища, если так, — сказала Симона. — Смерть. Жизнь. Понимаешь? Мистер Сверн ушел, а у меня пришло.

Беверли едва не врезалась в тележку с десертом, который выглядел бы очень аппетитно, если бы только запах пищи не вызвал у нее нового острого приступа тошноты. Господи, как люди могут столько есть? Симона говорила, что ньюйоркцы так озабочены пищей потому, что Нью-Йорк живет под знаком Рака, а это знак еды. Астрологические объяснения Симоны не убеждали Беверли, которая давно решили, что некоторые люди — свиньи в душе, и ничего с этим не поделаешь.

— Извините, — сказала она вздрогнувшему официанту, который толкал тележку. — Прекрасная земляника.

— Только утром доставили из Франции, — с гордостью заявил он.

Беверли запомнила, чтобы сказать об этом шовинистке Симоне, когда та будет делать следующий дружеский доклад. Она поторопилась за метрдотелем, который опередил ее на несколько шагов. В ресторане было нестерпимо душно. Беверли чувствовала запах из-под мышек и сомневалась, что доживет до конца обеда. С облегчением она увидела Йена.

— Дорогая, — встал сияющий Йен, — ты вовремя.

— Я заказала лимузин.

Метрдотель отодвинул стол, и Беверли села рядом с Йеном на банкетке. Банкетки ей не нравились, потому что разговаривать было неудобно. Шея потом будет болеть несколько дней.

— А почему не на такси? — осведомился Йен.

— Страшно болит голова. Мне вообще не следовало выходить.

— Вид у тебя неважный, — признал он на французском языке.

Беверли удивлялась, почему англичане обожают вставлять французские слова, если терпеть не могут французов.

— Я чувствую себя отвратительно.

— Коктейль будете заказывать, сэр? — спросил официант.

Йен повернулся к Беверли.

— Виски со льдом, побольше лимона и без сахара.

Йен повторил заказ Беверли официанту, а себе заказал виски с содовой. Потом он сказал:

— Я тебе искренне сочувствую, но скажи… Как дела на семейном фронте?

После возвращения Питера под родной кров это был его любимый вопрос.

— Статус-кво.

Он неодобрительно взглянул на нее.

— Тебя это, кажется, не волнует.

Под мышками вспотело еще больше.