Валентин Маслюков - Тайна переписки

— Угу… — ухмыльнулся Леша. — Мисс Икс… Или можно я ее назову как-нибудь звучно: Мерседес!

— А почему не Опель?

— Заметано, девушка будет у нас проходить под агентурной кличкой Пежо! — Леша не преминул хохотнуть.

«Мисс Пежо», — записал он под номером один.

— Так. Дальше. Возраст?

— Ставь прочерк, не знаю, — сказал Трескин и, помолчав, добавил: — Ну, после института только-только.

— Это развязывает мне руки, — сообщил Леша. — Чем меньше материала, тем свободнее полет пера. — От постоянной улыбки румяное ангелоподобное лицо его сминалось складками, показывая девичьи ямочки. — Да, кстати, а цель какая у нас? У нашего предприятия какая цель?

— Ставь прочерк, — сказал Трескин. — Какая может быть цель у любовного письма.

— Тогда я буду писать так, — разошелся Леша, — мм… дорогая моя Пежо… Пежунька. Сейчас четыре часа утра, ночь на исходе, а я не сплю. Я проснулся весь разволнованный и уже не сомкнул глаз — из-за тебя! С тех пор, как я тебя полюбил, я ни разу еще не проснулся по будильнику, похудел на полтора килограмма и вчера отужинал поросятиной с хреном без всякого удовольствия… Нет! — воскликнул он в писательском азарте. — Но что-то я должен о ней знать! Ну, хотя бы размер лифчика и размер трусиков!

— Ставь прочерк, — холодно возразил Трескин.

— Эта наша Пежо все больше напоминает мне черную дыру. Ладно, в конце концов, для работы мне требуется лишь минимум информации: почем?

— Прочерк, — сказал Трескин.

— И все же. Почем? Почем за страницу? — хохотнул Леша.

— Прочерк, — повторил Трескин.

Леша Родимцев притих, охваченный сильнейшим подозрением, что заказчик не шутит. Леша молчал, ожидая разъяснений. А Трескин поднялся:

— Любовные письма! Ты что, и в самом деле решил, что любовь можно купить за деньги?

— Хорошо, — проговорил Леша жалким развязным голосом, лицо его пылало красными пятнами, — хорошо, а что тогда литературная работа будет?

— Да ничего. Шутка.

Леша Родимцев продолжал сидеть, не произнося ни слова. Потом подрагивающей рукой стал записывать под пятым пунктом: шутка.

— Коньячку? — предложил Трескин.

— Пожалуй.

Не поперхнувшись да и вообще едва ли различая вкус, Леша принял рюмочку, а когда встал, окинул шарящим взором пузатую и почти полную бутылку. С отсутствующим выражением лица он взвесил ее рукой, рассеянно довинтил пробку и направился к выходу, прихватив с собой и коньяк.

Трескин выругался. Оставшись один, он схватится за телефон и тотчас швырнул трубку. Чутье подсказывало Трескину, что Леша Родимцев был бы в заданной ситуации вполне функционален — если использовать Жорино выражение. Судя по всему, этот человек обладал необходимыми качествами для того, чтобы развить идею и довести предприятие до успеха. В пользу Леши Родимцева несомненно говорили самые его манеры, свидетельствующие о живости ума и нравственной подвижности, без которых нечего было бы за дело и браться. И все же Трескин его вытурил.

Неверно было бы называть Трескина человеком циничным. Для того, чтобы оценить его с точки зрения тех или иных нравственных понятий, следовало бы для начала установить точки отсчета, что есть то и что это. Но как ты установишь нравственные критерии для жизнедеятельности по существу своему бессознательной?! Трескин не был циничным человеком, если подразумевать под этим осмысленную, сознающую себя безнравственность, но, разумеется, он не морщился, когда в хорошей мужской компании девушек называли «мясо». Так что кем бы ни считать Трескина, непринужденная говорливость Родимцева никоим образом не могла его удивить. И все же он Лешу вытурил. Вытурил, поддавшись нерасчетливому движению души! Если и был в этом движении расчет, то не совсем привычный для Трескина. Был это расчет высшего порядка, то был разум сердца.

Два или три часа спустя дозвонившись наконец до Трофимовича, Трескин с ходу обрушился на журналиста:

— Ты кого мне прислал?

— А кого нужно? — последовал резонный вопрос.

— В общем, давай другого, — сказал Трескин гораздо спокойнее и объяснил в двух словах замысел.

— Понял. Другого поищу, — отозвался Трофимович. — Но лучше Родимцева никого не будет, второго такого нет.

И он подмигнул Леше, который, развалившись на диване, слушал понятный ему с нескольких слов разговор.

— Не плачь, сынок, — сказал Трофимович, когда повесил трубку. — Раз этот шизонутый миллионер сам не знает, чего хочет, подыщем ему какого-нибудь лоха. Не плачь.