Сара Билстон - Постельный режим

Дженни, по-видимому, до сих пор была уверена, что весь этот постельный режим — чушь собачья, однако после сегодняшнего похода к доктору Вейнберг она уже так не считает. Еще недели две назад, болтая со мной по телефону, она со смехом заявила: «Хочешь знать мое мнение, Кью? Лет сто назад ты понятия не имела бы, что за штука эта олиго… как там ее… и преспокойненько родила бы здорового ребеночка в положенный срок». Но сегодня в кабинете УЗИ, когда мы смотрели на ребенка, скорчившегося, точно в пыточной камере лондонского Тауэра, где ни встать ни лечь, она стала искать мою руку. С совершенно потрясенным видом.

— Головка ребенка в двадцатой процентили. Я на мониторе прочитала, — робко шепнула она в какой-то момент. — Это хорошо?

Завтра Дженни улетает, и я уже начинаю психовать при мысли, что снова изо дня в день буду сидеть ( лежать ) дома одна-одинешенька. Хорошо хоть мне больше не придется успокаивать Дженни. Предполагалось, что она станет ободрять меня, а не наоборот. Когда мы вернулись от врача домой, Дженни все говорила правильные слова, и мне было полегчало, но тут она взялась приделывать к своим утверждениям вопросительные знаки и окончательно все испортила.

— По-моему, твоя докторша настроена очень оптимистично… да? — сказала она, озабоченно поглядывая на мой живот. — Ребеночек, конечно, маловат, но это еще ничего не значит… Или значит? — И нерешительно добавила: — Все будет хорошо, правда, Кью? Правда?

Вот что значит быть старшей сестрой. Ты всегда должна оставаться взрослой, в любых ситуациях. Я уверенно улыбнулась. Ну конечно, все будет хорошо, твердо заявила я. Конечно!

Еще один плюс отъезда Дженни: наконец-то я выставлю Тома в другую комнату и получу нашу кровать в безраздельное владение. Глаза у меня красные, скулы свело от одного непрекращающегося зевка. Ноги болят, бедра болят, колени болят. Болит спина, болит голова. Хочу уснуть и не просыпаться тысячу лет.

Вчера в четыре часа Дженни отбыла в аэропорт им. Кеннеди. Вечером я спровадила Тома в другую спальню, превратила нашу двуспальную кровать в зону отдыха беременной женщины (подушки под всеми руками-ногами) и приготовилась на свободе насладиться ночным сном, долгим и без помех.

Как бы не так. Да, без Тома я наконец открыла нараспашку все окна и упивалась минусовой температурой нью-йоркской февральской ночи (моему несчастному телу явно чудится, что оно пребывает в пекле какой-нибудь Гватемалы), но поспать не вышло. Боль в левом боку достала. Такси, пьяные и дворники сговорились не дать мне забыться ни на миг. А внутри у меня образовалась настоящая Сахара, каждые двадцать минут нужно было вливать в себя чуть не бочку воды. В целях мелиорации. Стоило дремоте подкрасться поближе, как мне срочно требовалось в туалет или под самыми окнами с диким ревом проносилась «скорая». Я вздрагивала, и жаркая, с налитыми свинцом веками бессонница снова наваливалась на меня.

Словом, почти всю прошлую ночь я провела, пялясь на светло-лиловые стены спальни, вернее, наблюдая, как с наступлением рассвета серый цвет уступает место розовому. Точно так же я следила за этой неспешной сменой цветов каждую ночь на протяжении последних нескончаемых недель.

Хорошо хоть Том сегодня утром выглядел сносно, а то в последнее время он страшно исхудал, кожа да кости, черные круги обвели сине-зеленые глаза.

— Должен признать, Кью, так определенно удобнее, — жизнерадостно сообщил он, вытаскивая из шкафа темно-синее пальто и шарф. — Мне даже удалось поспать — никто под боком не брыкался. Пожалуй, нам так и стоит спать, по отдельности, до самого конца беременности, — не менее бодро добавил он, чмокнув меня во влажный лоб. — По крайней мере, подойдем к рождению ребенка хорошо отдохнувшими.

Муж сверкнул улыбкой, подхватил тяжеленный коричневый кожаный портфель и скрылся в коридоре, оставив после себя густой запах подгоревшего тоста и мармелада.

Он ушел, а я еще долго не сводила глаз с захлопнувшейся двери. Я выгляжу как героиня ужастика, но Том, похоже, этого не замечает. Не потому ли, что вообще меня не замечает? Мне- то он тоста с мармеладом не сделал («Прости, милая, не знал, что ты проснулась, думал, поспишь подольше». Ага, как же…). Вдобавок запамятовал — впервые с начала постельного режима — сделать мне сэндвич на обед и оставить перекусон (печенье, тортик, пирожное с орешками). И наконец, он ни словом не обмолвился — не знаю даже, помнит ли, — о том, что днем должен отвезти меня в клинику на «тест без стресса». Всего одна ночь врозь — и он уже сорвался с поводка. Стал одним из них, «нормальным» человеком, который каждое утро встает и отправляется на работу, обычным мужиком, что живет обычной жизнью. А я валяюсь здесь час за часом, для меня что утро, что полдень, что будни, что выходные — все едино. Никогда еще мне не было так тоскливо.