Изабел Уолф - Дело в стиле винтаж

На следующий день я побежала к дому Жан-Люка и постучала в дверь. К моей радости, он вышел, и я взволнованно спросила, смог ли он помочь Моник. Он рассмеялся и сказал: «Да, и теперь все в порядке». Чувствуя дурноту, я поинтересовалась, о чем это он. Он промолчал, тогда я сказала, что за Моник надо присматривать. Жан-Люк ответил: «За ней обязательно присмотрят, как и за другими ее сорта». Я потребовала от него ответа, где она сейчас, и он заявил, что помог своему отцу отвезти ее в тюрьму Святого Пьера в Марселе и при первой возможности ее посадят на поезд, идущий в Дрэнси. Я знала, Дрэнси — это лагерь для интернированных на границе Парижа. Но, — добавила миссис Белл, — я понятия не имела, что оттуда евреев отправляли дальше на восток — в Аушвиц, Бухенвальд и Дахау. — Ее глаза слабо мерцали. — Потом, когда Жан-Люк захлопнул дверь, до меня дошла вся чудовищность ситуации.

Я приникла к стене и прошептала: «Что же я наделала?» Я пыталась помочь подруге, но вместо этого, из-за моей крайней наивности и глупости, ее нашли и отправили в… — Губы миссис Белл задрожали, и я увидела, как две слезы упали на пальто, оставив на нем темные пятна. — Я слышала свист поезда вдалеке и думала, что Моник, быть может, сейчас в нем; мне хотелось побежать к железной дороге и остановить его… — Она взяла протянутую мной салфетку и прижала к глазам. — Потом, после войны, когда мы узнали о подлинных судьбах евреев, я впала… — голос миссис Белл прервался, — в безумие. Каждый день, без исключения, я представляла себе суровые испытания, выпавшие на долю моей подруги Моник Ришелье, урожденной Моники Рихтер. Я мучилась, зная, что она погибла — в бог знает каком адском месте, — претерпев невыносимые муки. И все из-за меня. — Миссис Белл опять ударила себя в грудь. — Я не простила себя, и никогда не прощу. — У меня от напряжения болело горло, и причина этого была не только в миссис Белл, но и во мне. — Что же касается пальто… — она сжала в руке салфетку, — то я прятала его под полом, невзирая на яростные требования матери найти. Но я не обращала на них внимания — это было пальто Моник. Я страстно желала отдать его ей — помочь надеть и застегнуть пуговицы. — Она вертела в пальцах одну из этих пуговиц. — И мне очень хотелось вернуть Моник вот это… — Она сунула руку в карман и достала ожерелье. Бусины заиграли на солнце. Миссис Белл пропустила их через пальцы и прижала ожерелье к щеке. — Я мечтала однажды отдать Моник пальто и ожерелье, и — можете поверить? — мечтаю об этом до сих пор. — Она безрадостно улыбнулась. — Вам, наверное, все это кажется странным, Фиби?

— Нет, — покачала головой я.

— Я прятала пальто до сорок восьмого года, когда, как уже говорила, покинула Авиньон ради новой жизни здесь, в Лондоне, — и эта жизнь была далека от тех событий. В ней я не могла столкнуться на улице с Жан-Люком Омажем, или с его отцом, или пройти мимо дома, где жила Моник и ее семья: мне было невыносимо смотреть на этот дом, ведь я знала, что они никогда туда не вернутся. — Миссис Белл тяжело вздохнула. — Но, даже переехав в Лондон, я взяла пальто с собой, все еще надеясь однажды выполнить свое обещание, данное подруге, — и это было безумием, поскольку к тому времени я узнала, что в последний раз Моник видели пятого августа сорок третьего года, когда ее привезли в Аушвиц. — Миссис Белл часто заморгала. — Но я все же хранила пальто все эти годы. Это моя… моя… — Она посмотрела на меня. — Какое слово я пытаюсь вспомнить?

— Епитимья, — подсказала я.

— Епитимья, — кивнула миссис Белл. — Конечно. — Она убрала ожерелье в карман и заключила: — Такова история этого маленького синего пальто. — Она встала. — Теперь я хочу убрать его. Спасибо, что выслушали меня, Фиби. Вы понятия не имеете, как помогли мне. Все эти годы я жаждала рассказать эту историю хоть одному человеку, надеялась, что он не просто не осудит меня, но и… поймет. — Она посмотрела мне в глаза. — Вы понимаете меня, Фиби? Понимаете, почему я сделала то, что сделала? Почему до сих пор страдаю?

— Да, миссис Белл, — тихо сказала я. — Лучше, чем вы думаете.

Миссис Белл прошла в спальню, и я слышала, как закрылась дверца гардероба, затем она вернулась и села, ее лицо не выражало никаких эмоций.

— Но, — подалась я к ней, — почему вы не рассказали эту историю своему мужу? Из ваших слов ясно, что вы любили его.

Миссис Белл кивнула:

— Очень любила. Но именно поэтому и не смела открыться. Я ужасно боялась, что он станет относиться ко мне иначе и даже начнет презирать.