Мэри Брэддон - Аврора Флойд

— Принесите два фонаря, — сказал он, — и ступайте через парк к пруду в лес.

Полковник Мэддисон, Лофтгауз, капитан Проддер и Джон Меллиш вместе вышли из дома. Луна все еще медленно поднималась на безоблачном небе и серебрила спокойный луг. Три джентльмена шли быстро за Сэмюэлем Проддером, который шел несколько вперед; два конюха несли фонари.

Когда они вошли в лес, они невольно остановились при тех торжественных звуках, которые прежде всего привлекли внимание моряка на ужасное дело, совершенное в лесу — при вое собаки. Он казался издали длинным, однообразным стоном смерти.

Они шли по этому печальному указанию к тому месту, до которого им надо было дойти. Шли они по тенистой аллее, а потом выбрались на тропинку, где одиноко стояла развалившаяся беседка.

Две фигуры — фигура, лежавшая на краю воды, и фигура собаки с поднятой головой — все оставалось точно в таком положении, как моряк оставил их три четверти часа тому назад. Кучер, приехавший с Сэмюэлем Проддером, стоял поодаль от этих двух фигур и подошел навстречу к приближавшимся.

Полковник Мэддисон взял фонарь у одного из конюхов и побежал вперед к краю воды. Собака встала, когда он подошел, и медленно обошла кругом лежащую фигуру с жалобным воем. Джон Меллиш отозвал собаку.

— Этот человек сидел, когда его застрелили, — решительно сказал полковник Мэддисон. — Он сидел на этой скамейке.

Он указал на ветхую сельскую скамейку, стоявшую на краю стоячей воды.

— Он сидел на этой скамейке, — повторил полковник, — потому что он упал прямо против нее, как вы видите. Или я очень ошибаюсь, но мне кажется, что он застрелен сзади.

— Так вы не думаете, что он сам застрелился? — спросил Джон Меллиш.

— Сам застрелился! — вскричал полковник. — Вовсе нет; но мы скоро это решим. Если он сам застрелился, то пистолет должен был бы быть возле него. Принесите доску из беседки и положите на нее тело, — обратился он к слугам.

Капитан Проддер и оба конюха выбрали самую широкую доску, какую только могли найти. Она была гнилая, поросла мохом, но годилась для той цели, для которой назначалась. Доску положили на траву, а на доску положила Джэмса Коньерса с его красивым лицом, страшно искаженным агонией внезапной смерти. Удивительно, как машинально и спокойно повиновались эти люди распоряжениям полковника.

Джон Меллиш и мистер Лофтгауз обыскали скользкую траву на берегу без всякого результата: на значительном расстоянии от тела не нашлось никакого оружия.

Пока они искали это недостававшее звено в таинственной смерти этого человека, приехал приходский констебль.

Он мало чего мог сказать, кроме того, что, по его мнению, это сделали браконьеры и что, по его мнению, при следствии окажутся какие-нибудь подробности. Это был простой сельский констебль, привыкший иметь дело с непослушными браконьерам и бродягами разного сорта, и едва ли мог сладить с каким-нибудь важным случаем.

Проддер и слуги подняли доску, на которой лежало тело, и пошли по длинной аллее к северному коттеджу несколько впереди трех джентльменов и констебля. Кучер воротился к своей лошади, чтобы подъехать к северному коттеджу, где он должен был встретить мистера Проддера. Все было сделано так тихо, что известие об этой катастрофе не разнеслось далее Меллишского Парка. В тишине летнего вечера Джэмса Коньерса несли в ту комнату, из узкого окна которой он глядел на прекрасный мир только несколько часов тому назад.

Бесцельная жизнь вдруг прекратилась. Путешествие беззаботного странника пришло к негаданному концу. Какое меланхолическое воспоминание! Какая ничтожная и неконченная страница! Природа, слепо милостивая к своим детям, одарила богатейшими дарами этого человека. Она создала великолепный образ, но из всех читавших о смерти этого человека в газетах, никто не пролил ни одной слезы, никто не сказал: «Этот человек оказал мне добро и да сжалится Господь над его душой!».

Неужели я стану сентиментальничать, потому что он умер и сожалеть, что он не остался жив, чтобы он мог раскаяться? Если бы он жил вечно, я не думаю, чтобы он мог сделаться тем, чем он не мог быть по своей натуре.

Печальная процессия медленно подвигалась при серебристом лунном сиянии; трепещущие листья производили тихую музыку в легком летнем воздухе. Носильщики трупа шли медленными, но твердыми шагами впереди остальных. Все шли молча. О чем они могли говорить? В присутствии ужасной тайны смерти жизнь остановилась. В трудном деле существования сделался краткий промежуток, торжественный перерыв в механике трудящейся жизни.