Деннис Робинс - Невеста рока. Книга вторая

— О, что бы я делала без вас! — воскликнула она.

Он помолчал, затем тихо сказал:

— Конечно, еще не время говорить о таких вещах, к тому же я чувствую, что вам придется выслушивать от мужчин множество восторженных любовных признаний. Но я, не стыдясь, хочу заявить о моей беспредельной любви к вам, милая Флер. Если бы вы захотели сказать что-нибудь в ответ, прошу лишь об одном — разрешите мне навсегда остаться рядом с вами.

Слезы полились из ее глаз, она трогательным, доверчивым жестом коснулась его щеки.

— Я не хочу, чтобы вы покидали меня, — прошептала она. — Всегда, думая о вас, я забывала обо всех своих страданиях. Когда я впервые приехала в Кадлингтон как жена барона, единственным моим счастьем было ощущать где-то рядом ваше присутствие, слышать ваш голос…

Он покрыл ее руки поцелуями. Миг — и они оказались совсем близко друг к другу. И тогда он отпрянул, подвел ее к створчатому окну и раздвинул занавески. Небольшая кухонька сразу наполнилась жемчужным светом раннего утра. Певерил задул свечу. Они вместе встречали рассвет. Долина и дорога казались белыми от тумана. Где-то вдалеке прокричал петух, затем раздался лай собак.

Молодой художник повернулся к Флер. В простом сером платье она выглядела бледной и бесконечно хрупкой. Он с восхищением разглядывал пушистое покрывало ее волос. Она улыбнулась, и он всем сердцем понял, что эта улыбка предназначалась ему и только ему. Тогда он опустился перед ней на колени и прижался головою к ее скрещенным рукам.

— Вы моя святыня, и я боготворю вас, — прошептал он.

Флер не отвечала. Ее душа была переполнена волнением и счастьем, и она прочитала в его взгляде, что наступил конец ее мучениям. В его глазах читалось только одно — обещание принести ей счастье, какого она еще не знала.

Надежда на это вселила в нее силы и бодрость, которые оставались с ней, когда спустя несколько часов она сидела между Певерилом и Раббиной в почтовой карете, увозившей их в Лондон на быстрых лошадях.

Тетушка Табита дала Флер накидку, шляпку и плотную вуаль, в которых вряд ли кто смог бы узнать ее. И с каждой оставшейся позади милей она все больше успокаивалась. Ей казалось совершенно невероятным то, что им пришлось перенести.

Певерил тоже был в приподнятом настроении, но Флер беспокоил денежный вопрос.

— Я ведь полностью завишу от вас. Так нельзя, — сказала она художнику, на что он рассмеялся, а затем заверил Флер, что ему удалось скопить вполне достаточные средства. Потом он начал весело рассказывать о том, как писал Викторию Растинторп, и про кокетливые ужимки старой маркизы.

— Боюсь, ее светлость будет крайне разочарована и опечалена, поняв, что я не вернусь, — заметил он, заканчивая свой рассказ. — Однако я хорошо поработал за те деньги, что она заплатила мне, так что не чувствую за собой никакой вины.

Флер посмотрела на Певерила с уважением.

— Вы великий художник, и вам будет легко заработать себе в Лондоне и имя, и состояние, — тихо проговорила она.

— Я не рискну подписывать свои картины именем Певерила Марша, — напомнил он, — ибо моя живопись сугубо индивидуальна и может попасть в руки какого-нибудь дельца, который не преминет сообщить об этом барону. А, таким образом, он сможет выследить меня… и вас. Нет, мне надо начинать новую жизнь. И я найду иные способы заработать деньги… для нас.

Флер задумалась над его словами и вздохнула.

— Я испортила вам карьеру… — начала она.

— Вздор, — нежным голосом перебил он. — Ничего вы не испортили. Отдав себя под мою защиту, вы подарили мне солнце, луну и звезды!

Она была слишком тронута этими словами, чтобы ответить ему.

Карета резко свернула на широкую дорогу. День стоял солнечный, и пассажиров было много. Сквозь полудрему Флер слушала, как хорошо одетые джентльмены и их жены оживленно обсуждают нынешнее состояние страны, при правлении новой королевы и недавно собравшегося парламента. В карете стояла веселая, непринужденная атмосфера, которая очень радовала Флер, еще ни разу не путешествовавшую в общественном транспорте. Казалось, ее жизнь в качестве леди Сен-Шевиот осталась где-то в далеком прошлом. Эта новообретенная свобода и безграничное счастье быть любимой и оберегаемой вселяли в ее душу истинное умиротворение.

Только однажды она с ужасом вспомнила о той страшной ночи, когда Сен-Шевиот в ярости разрушал ее прекрасную комнату.

— О, какая жалость! — обратилась она к Певерилу. — Ваш рисунок — мои руки… помните, та маленькая картина… я вспомнила, как этот негодяй разорвал ее на кусочки!