Виктория Клейтон - Дикие сердцем

— Ты, кажется, слегка преувеличиваешь.

— О’кей! Сколько ты знаешь мужчин, которые откажутся от возможности прыгнуть в чужую постель, будучи уверенными, что жена или подруга ничего не узнают?

— М-м… Да… Я знакома в основном с художниками, писателями и актерами. Творческие люди обычно чрезмерно похотливы. Не думаю, что стоит принимать их поведение за эталон. Они постоянно сомневаются в себе, как женщины, и уверены, что обязаны испить чашу жизненных удовольствий до дна.

— Так сколько? — упорствовала Прим.

Я не могла вспомнить ни одного. Генри, который был моим любовником до того, как я встретила Алекса, клялся, что не может написать и строчки, если не будет уверен, что я всегда рядом. Он называл меня своей музой, своей Лаурой и Беатриче. Так как Генри был довольно неплохим поэтом, я серьезно относилась к его словам и чуть было не уступила настойчивым просьбам поселиться вместе. Хотя перспектива видеть, как Генри мечется по комнате и постоянно бубнит о том, что хочет заняться сексом, в то время как мне необходимо работать, безмерно пугала меня.

Когда я случайно узнала, что Генри каждый полдень проводит в постели у гардеробщицы из ночного клуба, то вздохнула почти с облегчением. Генри оправдывался как мог. Он говорил, что затеял интрижку ради эксперимента. Ему хотелось выяснить, сможет ли он испытывать чувства к женщине, которая настолько отлична от него по интеллекту и темпераменту. Когда я спросила о результатах эксперимента, Генри со вздохом признался, что результаты оказались разочаровывающими. Мелоди, так звали гардеробщицу, оказалась особой до предела вульгарной. Она называла Генри Здоровяком, а его достоинство Большим Мальчиком. Подобные эпитеты претили утонченной натуре поэта. Генри обиделся, когда я расхохоталась и долго не могла успокоиться. Комичность ситуации помогла справиться с болью, которую причинил факт измены.

— Думаю, что отец отказался бы, — сказала я наконец. — Отец так боится Фэй. Он не смог бы изменить, потому что опасается ее реакции.

— Замечательно! Твоя мачеха четко обозначила, что позволено делать, а что нет. В этом случае речь не идет о доверии или уважении.

— Свитен Виннакотт, возможно?

— М-м, — Прим раздумывала минуту, поигрывая недочищенной картофелиной. — Ты, пожалуй, права. У Свитена напрочь отсутствует мужской, хищнический инстинкт. Хорошо, исключение только подтверждает правило.

— А Эдвард Гилдкрист? Не думаю, что он способен опуститься до банальной измены.

Я уже встречалась с доктором Гилдкристом несколько раз. Чем больше я его узнавала, тем больше он мне нравился. У меня не было иллюзий, я прекрасно понимала, почему доктор Гилдкрист зачастил ко мне. Его интересовало отнюдь не состояние моих легких. Было совершенно очевидно, что Эдвард по уши влюблен в Прим. То, как доктор смотрит на нее своими огромными голубыми глазами, не оставляло никаких сомнений. Эдвард разговаривал со мной бодрым, обыденным тоном. Но стоило ему обратиться к Прим, как его голос менялся. Считается, что любовь позволяет раскрыть лучшие качества даже в самом заурядном человеке, но мой опыт говорил об обратном. Неразделенная любовь может сыграть с человеком злую шутку. Самые гордые из нас начинают вести себя, как побитые собаки, которые несмотря ни на что надеются получить свою кость. Доктор Гилдкрист, в отличие от многих, вел себя достойно, лишь голос и некоторая скованность в движениях выдавали его.

— Возможно, нет. Я не могу утверждать. — Прим яростно вонзила нож в картофелину. — Думаю, что он такой, как все мужчины.

— Я так не думаю. Он намного умнее, чем большинство мужчин. И он ни с кем не флиртует.

— Ни с кем, кроме бутылки…

— Бедный Эдвард! — после короткой паузы произнесла я. — Думаю, что не смогу, как и ты, осуждать привычку выпивать. Причиной смерти моей мамы стал алкоголь, но все равно я люблю ее больше всех на свете.

Прим выглядела ошеломленной. Она опустила нож.

— Если я нечаянно сделала тебе больно, говоря об Эдварде, прошу прощения. Мне очень жаль. Я и понятия не имела…

— Ничего страшного. Как ты могла знать? Но именно поэтому я не могу считать пьянство пороком. Слабость — да. Но я смогла бы полюбить человека, чья слабость является его злейшим врагом. Это не сожаление… скорей, симпатия.

Прим уставилась на кастрюлю с картошкой.

— Проблема в том, что человеческие слабости пугают меня. Слабость говорит о ненадежности. Парадоксально вот что: чем более стабильно твое положение, тем более ты боишься. А ты не боишься слабостей, потому что никто не испытывал тебя на прочность.