Мария Лебедева - Горький мед

— По какому поводу пир? — спросил дядя Паша, кивнув в сторону пирога.

— Так сегодня же праздник, Паша, — улыбнулась тетя Тамара. — Забыл? Преображение сегодня…

— Ах да, — встрепенулся он, — мне Степаныч говорил, что старуха в церковь с утра пораньше ушла… А помнишь, — сказал дядя Паша, обращаясь к жене, — мама в этот день тоже в церковь всегда ходила… И яблоки с собой брала… Помнишь?

— Конечно, помню, — ответила тетя Тамара, разрезая пирог, — потому что и Яблочный Спас сегодня.

— Ну что, спасайся кто может? — усмехнулась Ольга и разложила пирог по тарелкам.

Он, как всегда, оказался отменным, и все принялись расхваливать особый талант тети Тамары именно в этой области кулинарии. Дядя Паша, внезапно осознав, что слишком увлекся ублажением своей плоти, в то время как люди, возможно, уже гибнут на баррикадах вокруг Белого дома, отставил от себя тарелку с недоеденным пирогом и грустно произнес:

— Нет, все-таки это пир во время чумы…

Молодые действительно приехали очень поздно, в начале двенадцатого. Все поджидали их на веранде: сестры вязали, дядя Паша с Ольгой с переменным успехом пытались поймать нужную радиостанцию.

Тетя Тамара сразу засуетилась и ушла на кухню разогревать ужин, а Игорь с Ириной, возбужденные увиденным, перебивая друг друга, отвечая попутно на многочисленные вопросы родственников, рассказывали о том, что творится сейчас в самом центре Москвы, об обращении российского президента, расклеенном даже в метро, о толпах народа у Белого дома, о строительстве баррикад и о возникающих то тут, то там стихийных митингах с добровольными ораторами различной окраски. Однако тон их повествования не оставлял сомнений, что и для Игоря, и для Ирины это было своего рода развлечением, бесплатное кино на улицах города с живыми людьми вместо актеров.

— Но ведь по улицам, должно быть, опасно передвигаться? — ужасалась мать Ольги. — Если танки… и военные… могут ведь начать стрелять.

— Нет, тетя Ларис, совсем не опасно, — весело отвечала Ирина. — Все как обычно, и магазины открыты, и рестораны.

— Да если от центра отъехать немного, так вообще тишина и спокойствие, — сказал Игорь, — будто ничего и не случилось.

— Мне дед рассказывал, — бросилась в воспоминания мать Ольги, — ну, ваш прадед, — уточнила она, обращаясь к дочери и племяннице, — он был свидетелем, когда Зимний брали в семнадцатом. Он в трамвае к другу ехал на Выборгскую, видит — толпа небольшая у Зимнего, шум какой-то. В общем, никто из пассажиров и внимания-то особого не обратил. А наутро — здрасьте, оказалось, это революция была.

— И ничего удивительного, — авторитетно заявил дядя Паша, — многие перевороты так происходят, некоторые вообще бескровно, вот, к примеру…

— Эй, защитники демократии, пожалуйста, к столу! — раздался из кухни голос тети Тамары.

Час был поздний, и Ольга решила отправиться спать, потому что понимала, что разговоры эти и споры можно вести всю ночь, а ей с утра предстояла поездка в издательство.

— Скорее всего, к вечеру вернусь, — сказала она, — надо ведь и со Светкой повидаться.

— Если допоздна задержишься, лучше оставайся ночевать в Москве, — посоветовала мать. — И по баррикадам особенно-то не бегай…

— Да уж, — со вздохом поддержал дядя Паша, — помнишь, у Чехова: если висит ружье, то хоть к концу пьесы, да выстрелит.

Улыбнувшись их добрым старческим наставлениям, Ольга пошла в светелку и, закрыв дверь на крюк, легла в постель.

В электричке по пути в Москву Ольга прислушивалась к разговорам вокруг, но ничего необычного не услышала. Говорили о хорошем урожае яблок, о том, что спасу нет от колорадского жука, который, паразит такой, всю картошку попортил, о том, что люди, вышедшие на пенсию двадцать лет назад, получают больше, чем пенсионеры начинающие. Жизнь утреннего вагона ничем не отличалась от повседневной: кто-то читал, кое-кто спал, привалившись головой к окну или к плечу соседа, где-то плакал ребенок, а некоторые домовитые женщины, чтобы не терять времени даром, ухитрялись даже вязать. Вспомнив рассказ прадеда о взятии Зимнего, Ольга подумала, что, наверное, так и должно быть, жизнь продолжается всегда, потому что она, эта жизнь, выше и мудрее всех политических игрищ и переворотов.

В издательстве царило оживление, сотрудники бегали вверх-вниз по лестнице с озабоченными лицами, собирались стайками в коридорах, а на лестничных площадках, местах обитания курильщиков, не продохнуть было от табачного дыма.