Ким Уилкинз - Призрак острова 

Я пытался стать кем-то другим, но с легкой подачи отца снова вернулся к себе прежнему.

Я больше не мог дышать этим воздухом.

Тихо повернувшись, я выбежал и покинул дом своего отца.

Виктория, на этом месте твои воспоминания прекращаются. Из-за моего отца ты попала в тот мрачный мир, где нет ни мыслей, ни воспоминаний, ни боли, ни любви. А я был обречен жить и дышать.

Над Валяскьяльвом продолжал грохотать гром и хлестать дождь. Я оставил Арвака в теплой конюшне, и направился в сторону леса. Ты должна понять, что я был вне себя от горя, у меня помутился рассудок. Лишь звук моих шагов помогал мне сосредоточиться. Инстинктивно я направлялся на запад, туда, где вершилась судьба, к мировому древу. Уже глубокой ночью дождь прекратился, и тучи рассеялись, обнажив холодные звезды. Мое дыхание сделалось прерывистым, все тело болело. В километрах от дома уродливые руки дерева манили к себе. Я пошел вокруг него, обходя корни.

Мои мысли тоже бродили по кругу. Я думал обо всех женщинах, которых сделал за эти годы вдовами, и не понимал, как я мог жить такой жизнью. Я решил, что стану таким человеком, какого ты увидела во мне. Я буду любить. Я поклялся, что никогда снова не возьму в руки меч.

Час за часом я все ходил и ходил вокруг дерева, пока голова не пошла кругом. Мне слышался лай собак, и казалось, что какие-то гротескные лица смеялись надо мной. Ветер, раскачивавший ветви дерева, казалось, тоже насмехался надо мной.

— Что ты сказал? — крикнул я, задрав голову кверху.

Снова послышался шепот, еще отчетливее. «Ты игрушка судьбы».

Я остановился. «Так это и было? Я отрекся от своей судьбы и от своей крови. Сейчас я безоружный иду в будущее». Подняв меч над головой, я вонзил его, что было силы, в корни дерева. Но мировому древу и его обитательницам норнам не было дела до моего решения.

Пойдешь ли ты той дорогой или другой, но твои дорожки всегда приведут тебя туда, куда укажет судьба. Я остановился, ощущая ломоту в суставах и душевное опустошение. Мой взгляд устремился вдаль залива, туда, где находился Ётунхейм. Где-то там жила моя мать, и ее кровь также текла во мне. Мне было известно о ней совсем немного. Она была выслана на отдаленную землю, когда я был еще ребенком, и я почти ничего не помнил о ней. Я искал некую родственную душу, хоть какое-то утешение; мне необходимо было убежать от боли и мне требовалось движение. Я боялся, что если остановлюсь, то умру от этой боли, поэтому я устремился дальше — через поля и леса, через залив — в ночь.

Наконец, небо прояснилось. Мне оставалось совсем немного, и вскоре я увижу Грид и ее дом, теплый и уютный, как гнездо курицы-наседки. Я был так измучен и так устал, что лег на землю на несколько минут.

— Ты должен идти, — сказал я, упираясь лицом в мокрую траву, а потом встал на ноги и направился дальше… к ее двери.

От удивления она вскинула брови.

— Заходи, мальчик мой, — сказала она, — сейчас согреешься и обсохнешь.

Я поспешил зайти в дом. Она помогла мне снять мокрую одежду, укрыла теплым одеялом и налила чашку горячего супа. Когда я устроился возле огня, она сказала.

— Ты ведь мой сын, Видар, не так ли?

— Да, хотя я удивлен, что ты узнала меня.

— Мать всегда узнаёт своих детей, — сказала она. — Я так рада, что ты пришел сюда, но я достаточно пожила на этом свете и знаю, что есть причина, по которой ты здесь. Тебе что-то нужно от меня?

— Я хочу…

Мой голос застыл. Язык превратился в лед от пережитого горя.

Она опустилась на колени и своей теплой рукой обняла меня.

— Видар, твои глаза полны горя.

— Да, — ответили. От нее шло тепло, и голос был таким мягким. Я наклонил голову и попытался проглотить ком, стоявший в горле.

— Ах, не плачь, мой мальчик, — произнесла она, перебирая мои волосы.

Но я не мог не плакать. Мое тело словно дало трещину, и только Грид могла соединить его. Она позволила мне выплакаться, а потом я рассказал ей свою историю. Она строго осудила отца и произнесла:

— Мой мальчик, — и я понял, что не зря пришел к ней. Она — мой верный помощник.

Через три дня шок и горе немного ослабли. Вечером, когда я сидел около огня и ел мясо ягненка, приготовленное матерью, я сказал ей:

— Возможно, я был дураком, когда полюбил смертную женщину.

Грид села рядом со мной и посмотрела мне в глаза.

— Видар, — произнесла она. — Ты не потерял ее из-за ее смерти. Это только в глазах Одина она мертва. Мы все смертные. Конечно, смертные, живущие в Мидгарде, более уязвимы, но сколько Ваниров ты убил? Мы все умрем, когда придет конец света. Возможно, мы будем желать этого. А сейчас не позволяй своему отцу управлять твоей жизнью. Ты непобедим.