Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

— Значит, вы тем более можете мне помочь. Это огромное преимущество — иметь своим спутником человека, знающего все ходы и выходы. Но, конечно, я понимаю ваши чувства. Даже если бы вы и располагали свободным временем — с какой стати тратить его на совсем незнакомого человека?

Он постарался развеять мою досаду:

— Дело не в том, что я будто бы не хочу помочь незнакомому человеку. Просто я только что вернулся из Ирландии, и у меня тут поднакопились дела. Нужно закончить серию статей для ”Яхтсмена”. Если я поеду с вами — пусть даже на одну неделю, — это чревато потерей двадцати гиней.

— Естественно, я компенсирую вам эту утрату.

— Вы так легко разделываетесь с разными проблемами, — он снова резким движением двух растопыренных пальцев отбросил прядь волос со лба.

— Я вас не понимаю. Ну, предположим, вы разыщете Бекингема и ту девушку. Что это даст?

Я взглянул на него в упор.

— Я хорошо знал Гревила и не верю в его самоубийство.

После продолжительной паузы он сказал:

— Да… Наверное, в этом есть смысл. Но в таком случае… существуют лишь две альтернативы, не правда ли?

— Что он бросился в воду… или…

— Он хорошо плавал?

— Превосходно.

— Итак, — уточнил Коксон, — вы подозреваете, что его убили?

И я ответил:

— Это-то и предстоит выяснить.

Мне было ясно: в нем проснулся неподдельный интерес, но как далеко он может зайти? Передо мной был человек, явно предпочитающий все из ряда вон выходящее; судя по выражению его лица, мое предложение таило в себе соблазн. В то же время я догадывался, что мой собеседник из тех, кто всецело отдается чему-то одному, будь то поиски неотмеченного на карте пролива, шахматная задача или женщина… Все зависело от того, достаточно ли сложна проблема, способна ли перевесить все остальные.

Поэтому, когда на следующее утро он позвонил и сказал, что согласен меня сопровождать, я почувствовал, что одержал важную победу. Сама эта поездка была блужданием в густых потемках; единственное, что можно было утверждать наверняка, это что в компании Коксона потемки станут чуточку менее густыми.

В три часа мы вылетели из Лондонского аэропорта и приземлились в Шипхоле в двадцать минут пятого. Я рассчитывал пробыть в Амстердаме три дня. Мягко говоря, моя фирма была не в восторге от этой затеи. Бросить крупную сделку и сломя голову мчаться за семь тысяч миль из-за гибели брата — само по себе достаточно эксцентрично. По их мнению, пары писем с выражением соболезнования было бы достаточно. Просить же дополнительный отпуск ради сомнительной и мне самому не вполне ясной миссии в Амстердаме значило и подавно испытывать терпение Гамильтона в Сан-Франциско и Уиткомба в Лондоне.

Мы как раз пролетали над Северным морем, когда Мартин Коксон пожелал рассказать мне еще кое-что о Бекингеме. Это не имело отношения к моей проблеме, зато у меня в голове начал складываться образ этого человека — активного носителя зла, беспощадного и всегда готового идти на риск ради удовлетворения сиюминутной прихоти. У меня также сложилось впечатление, что, возможно, у самого Коксона с этим человеком старые счеты, о которых он предпочитает не распространяться. Во всяком случае, сегодня он говорил о Бекингеме с меньшей беспристрастностью. Возможно, вчера он ограничивался воспоминаниями, а сегодня настроился действовать. Не это ли лежало в основе его решения?

Он расспросил меня о моей семье и обо мне самом. Я рассказал ему и о своей работе в Британской компании турбореактивных двигателей, и о том, как когда-то в детстве тешил себя мечтой стать художником, и о неудачной попытке снискать ученую степень, и…

— Вы женаты? — вдруг спросил он.

— Нет.

— И не собираетесь?

— Нет. Пару лет назад я был помолвлен, но из этого ничего не вышло, — мне было нелегко объяснить случай с Памелой и как все пошло прахом. Что толку в этом копаться? Обычно несчастная любовь заставляет человека сходить с рельсов; на меня же, наоборот, дохнул холодный ветер здравого смысла, унося с собой долго лелеемые иллюзии.

— А вы? — поинтересовался я.

— Я? — Коксон покачал головой. — Брак по-немецки — ”Ehe”. Два гласных звука, объединенные смертной скукой. Что же касается остального, то до войны у меня было немало насыщенных лет — в отличие от вас, — и я взял от жизни все, что можно. ”Кто не любит вино, женщин и песни”… В этот момент стюардесса принесла заказанные им сигареты и он благодарно улыбнулся. Она просияла. — Теперь поздно оглядываться на прошлое, да и не так уж оно важно. Главное — что нас ждет впереди, — он предложил мне сигарету.