Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

— Вы правы. Простите.

Леони бросила на меня быстрый взгляд.

— Спасибо, Филип, за первую искреннюю фразу.

— Я что, никудышный актер?

— Мне трудно судить — не зная пьесы.

Поднявшись на значительную высоту, мы теперь шли по открытому пространству. Если закрыть глаза, можно было подумать, что вы в Дартмуре.

— Это не пьеса, — возразил я, — небольшой экспромт, подсказанный жизнью.

— О, пожалуйста, пожалуйста. Каждый волен произносить свои реплики и производить движения. Какая разница, если они подчас сумбурны и лишены смысла?

— Иногда есть разница.

— В каких случаях?

— Если при этом гибнет некто, достаточно одаренный природой, чтобы быть в состоянии сложить разрозненные явления в картину, не лишенную смысла.

— Вы имеете в виду какой-нибудь конкретный случай?

Я не ответил, и мы пошли дальше — пока не уткнулись в заграждение. Конец тропы — и, показалось мне, конец земли. Мы подошли к самому краю утеса. Далеко внизу — примерно в тысяче футов — плескалось море.

Нас встретил неожиданный порыв ветра, и Леони придержала рукой шляпу.

— Вот и конец пути.

Отсюда мир казался пустынным, это рождало щемящее чувство одиночества, не нарушаемого криками морских чаек. На море была изумительно красивая легкая рябь, похожая на отпечаток человеческого пальца под увеличительным стеклом. Мы увидели лодку с двумя рыбаками; один обвязал голову красным платком.

Леони уронила ветку ракитника, и та сперва упала в траву, затерявшись среди других дикорастущих цветов, а затем, подхваченная ветром, начала спиралеобразное падение в бездну, становясь все меньше и меньше. Леони отвернулась.

— Фу! У меня закружилась голова.

Мы немного — примерно на один ярд — отошли от края обрыва и опустились на мягкий, пружинистый дерн. Я вспомнил ее письмо матери и носовой платок с монограммой ”ГТ” на дне чемодана.

Сняв шляпу, Леони положила ее на траву и встряхнула кудрями. На лоб, словно дразня, упала светлая челка.

— Вы давно занимаетесь живописью?

— О… довольно давно.

— Всю жизнь?

— За исключением двух последних лет.

— Что же случилось?

— Ничего. Просто я перестал рисовать.

— Вы зарабатывали этим на жизнь?

— Нет. В том-то и дело.

— То есть?

Минуту-другую я колебался: стоит ли пускаться в подробности? И решил: не стоит. Однако… Откровенность за откровенность?

— Представьте себе: вы чем-то занимаетесь на протяжении многих лет и даже считаете, что у вас неплохо получается. Но в одно прекрасное утро просыпаетесь с мыслью, что вы уже взрослый человек, а ваши занятия так и не вылились во что-то существенное.

Леони быстрым, скользящим движением подобрала под себя ноги и подоткнула юбку, при этом обозначилась четкая линия бедра.

— То есть не приносит доход?

— Не только. Главное — в глубине души вы отдаете себе отчет в том, что никогда не создадите что-то значительное — даже в ваших глазах.

Она покачала головой.

— Этого я не понимаю.

— Чего?

— Мне кажется: плохо ли, хорошо ли созданное вами, оно не может быть пустой тратой времени. Как бы на это ни смотрели другие.

— Это справедливо лишь для неспособных критически отнестись к собственной работе.

— Нет. Я не согласна.

— Возможно, я ставил перед собой слишком высокие цели.

— Вот это я могу понять, — сказала она.

— Нельзя судить о чем-то с позиций вчерашнего дня.

Леони улыбнулась.

— Кстати, о вчерашнем дне. Ответьте мне на один вопрос.

— Если это в моих силах.

— Чем объясняется ваша грубость — слишком высоким мнением о себе или слишком низким — обо мне?

— Ни тем, ни другим.

Она ждала. Я ушел от ответа и сам спросил ее:

— Где вы живете в Англии?

— Большей часть в Лондоне.

— С родителями?

— Нет. Папу убили на войне. Мама снова вышла замуж, и у меня действительно есть две сводные сестры — вопреки вашему недоверчивому складу ума. Я живу отдельно.

— И занимаетесь плаванием.

— Страшно представить, сколько вы будете знать обо мне ко времени окончания портрета.

— По вашим плечам и рукам не скажешь, что вы пловчиха.

Она положила одну руку на предплечье другой.

— У вас устаревшие представления… о некоторых вещах. Хотелось бы вам нырнуть с обрыва?

— Не особенно.

— Раньше я обожала нырять. Поразительное чувство! Кажешься себе стрелой, пущенной из лука.

Я сказал:

— Может быть, стоит попробовать — когда совсем устанешь от жизни. Это гораздо романтичнее, чем умереть в своей постели… или утонуть в грязном канале.