Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

— Я не спрашивал.

— Так спросите.

— Нет, серьезно? Мне очень интересно. Вы, должно быть, знаете себе цену. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление.

— Когда?

— В автобусе.

— Ах, вот что… Ну, это не считается.

— Почему?

— Так.

— Я дал вам повод для недовольства?

— Это как посмотреть.

— Вы правы, — согласился я.

Совсем близко от нас пролетела чайка — вернее, она парила в воздухе, шевеля крыльями, — и вдруг изменила направление и исчезла в подветренной стороне, словно унесенная ветром.

— Вот что мне хотелось бы понять, — продолжал я. — Осознают ли люди, щедро одаренные природой, свои преимущества? В любой момент своей жизни начиная движение, они изначально оказываются на шаг впереди других людей. Им нет нужды лезть из кожи вон, налаживать отношения, стараться произвести впечатление — они всегда приходят на готовое. Красота — их право по рождению. Даже увядая, она оставляет неизгладимый след. В сущности, это — одна из немногих оставшихся привилегий.

Она вновь посмотрела на меня. Ветер взъерошил ее мягкие на вид волосы, образовав на лбу подобие челки; Леони отбросила непослушную прядку назад.

— Любопытная точка зрения.

— Я имел в виду нечто большее.

— Вы коммунист?

— Нет. — Я не понял, говорит ли она серьезно или издевается. — Почему вдруг такой вопрос?

— Ну, вы не признаете привилегий.

— Нет. Я только против злоупотреблений.

— И вам кажется, — холодно уточнила она, — что я злоупотребляю?

— Не совсем. Просто я задаюсь вопросом: насколько вы осознаете свою красоту и каково это — обладать ею?

— Вы не слишком много на себя берете?

— Пожалуй, — согласился я и отвернулся в сторону.

В это время новый порыв ветра бросил мне в глаза сигаретный пепел; одна соринка угодила в глаз. Я выхватил платок и начал тереть этот глаз, пытаясь залезть под веко. Леони несколько секунд наблюдала за моими потугами, а затем предложила:

— Давайте, помогу.

Я отдал ей платок, и она осторожно приблизила к моему лицу тонкие пальцы. Стоя совсем близко от меня, она казалась хрупкой, но довольно высокой для женщины.

— Ну как — лучше?

— Большое спасибо. Кажется, все прошло.

— Вы имеете в виду соринку или предубеждение?

— Я бы не сказал, будто и того, и другого было в избытке.

Стоя у штурвала у нас за спиной, похожий на смуглого викинга Сандберг беседовал с мадам Вебер, взошедшей на борт в брюках-клеш цвета морской волны и широкополой синей шляпе, способной выдержать лишь тишайший ветерок. Она взяла с собой обоих щенков — Бергдорфа и Тиффани; одного уже стошнило. Другой, явно наслаждаясь морской прогулкой, приковылял к нам и, устроившись у ног девушки, потерся носом о ее щиколотку; она взяла его на колени.

Постепенно наша беседа приняла более непринужденный, хотя и беспорядочный характер. Напряжение спало, а яхта тем временем подошла к высоченным скалам в окрестностях Позитано и Амальфи. Как раз в ту минуту, когда мы вошли в Амальфийскую бухту, зазвонили колокола: вначале сонно, а затем громко, требовательно — этот звон больше походил на пожарную тревогу, чем на обращение к верующим. Солнце перевалило через зенит и начало медленно клониться к горизонту за гаванью; белые пятнышки — клочки маленького городка на склоне горы — окунулись в тень.

На берегу Сандберга и мадам Вебер ждал старенький автомобиль, который вскоре скрылся за поворотом прибрежного шоссе. Я не знал, должны ли мы следовать за ними. После того разговора в кубрике Сандберг старательно избегал моего общества, но я постоянно чувствовал на себе его напряженный взгляд.

Николо да Косса прихватил с собой подрамник, и, как только мы сошли на берег, установил его прямо на причале и принялся заканчивать вид города, не обращая внимания на возбуждаемый им интерес местных жителей. Рядом опустилась на табуретку Джейн Порринджер и приготовилась наблюдать за его работой. Остались только мы с Леони да Гамильтон Уайт.

До сих пор я не сказал с американским юристом и двух слов, но он неотвязно, как тень, следовал за нами. К счастью, вскоре мы наткнулись на резчика по дереву, чье искусство — особенно маски, явно обязанные своим происхождением острову Пасхи, — привлекло его внимание. Мы же с Леони Винтер продолжили наш путь.

Главная улица Амальфи берет начало на площади перед собором, а далее, суживаясь, карабкается вверх по склону. Относительно крупные магазины сменяются небольшими домиками в одно окно, почти лачугами; хозяева сидят на крыльце и, подставив обветренные лица солнцу, обмениваются местными сплетнями. Всего несколько ярдов — и вам бросается в глаза извечный контраст, вековая проблема Италии. После роскоши частной яхты или прогулочного лайнера вас встречают нищета и убожество здешнего существования. Пыль, зной, запущенность и одиночество.