Наталия Экономцева - Точка Женщины

Когда все успокаивается, он снова усаживается и закрывает глаза, размышляя о том, что непосредственно перед приступом рвоты она в точности повторила слова, которые за несколько минут да этого он сказал сам себе, а именно: «Ну что за придурок!» Но сейчас даже лингвистический анализ не может его усыпить, тем более что соседка продолжает копошиться, пить воду и шумно шмыгать носом. Почему бы ей, собственно, не пересесть? Свободных мест полным полно. Но, похоже, она этого делать не собирается. Она даже переместилась со своего кресла 26 А на 26 В и теперь сидит совсем близко, касаясь острым локтем его рукава. Может быть, ему самому пересесть? Это было бы некрасиво. И к тому же глупо, учитывая те случаи, которые можно пересчитать по пальцам одной руки. Да, ее стошнило, прямо на пол рядом с ним, и он едва успел поджать ноги. Она напилась еще до взлета и не думала о последствиях. Она, похоже, вообще не думает о последствиях. Бестолковейшая, глупейшая девица.

Он открывает глаза. Она старательно трет салфеткой выцветшие голубые джинсы, довольно неряшливые, между прочим. Она не придает большого значения одежде? Если спросить ее, воспримет или она это как комплимент? С женской одеждой ничего нельзя сказать наверняка: какая-нибудь мятая тряпка может запросто стоить кучу денег. И хорош он тогда будет со своими комплиментами.

Она перестает тереть колени салфеткой и плавно произносит:

— Извините, ужасно глупо получилось.

Именно сейчас был идеальный момент для комплимента, и он упущен. Сказать: ерунда, не берите в голову, даже вытирая грязные джинсы, вы симпатичнее всех, кого я встречал за последние лет пять. И главное, ведь это было бы правдой. Но вместо этого он критически оглядывает ее с ног до головы и заявляет:

— Нечего было напиваться.

В ее глазах мелькает очень мрачное выражение, которое, правда, моментально сменяется самой радужной улыбкой.

— Еще раз извините, мне очень стыдно, правда. Я ведь еще и ругалась на вас. Извините… Меня зовут Тата.

— Антон, — говорит он и протягивает ей руку.

Она делает встречное движение, но тут же подается назад.

— Подождите, я вся в каком-то дерьме, вернее, не в дерьме, а… Короче, вы понимаете. Пойду умоюсь. Все-таки выпустите меня, а?

Он поднимается и, глядя, как она медленно идет по проходу и держит руки прямо перед собой, он понимает, что сигнал тревоги уже перекрывает все остальные звуки.

Она возвращается очень быстро, умытая, причесанная и надушенная. Да и беготня стюардесс с освежителями воздуха приносит свои плоды. Уже практически можно жить. Он делает глубокий вдох: если уж он, со своим обостренным обонянием, считает, что в принципе можно дышать, значит, так оно и есть.

Она подходит ближе. У нее светлые пышные волосы до плеч, сейчас она собрала их в хвост, но несколько влажных прядей выбиваются и падают ей на лоб. Видно, что умывалась она очень старательно. Странно, но тот факт, что ее едва не стошнило прямо на него, почему-то не делает ее менее привлекательной. Она улыбается ему и садится на место.

— Знаете что? Давайте свою таблетку, так уж, на всякий случай.

Он протягивает ей небольшую бледно-голубую коробочку и с удивлением слышит свой собственный голос, который совершенно неожиданно произносит:

— А вы давайте сюда свой коньяк. Если вы его весь выпьете одна, никакие таблетки не помогут.

Он делает большой глоток прямо из бутылки, понимая, что больше не придется считать по пальцам женщин, которые ему когда-то нравились. Потому что ничего подобного с ним еще не случалось никогда.

— Спорим на что угодно, ты еще ни разу не напивался в самолете?

Ее бархатный голос у самого уха, резкий переход на «ты» и это «что угодно» сливаются у него в голове в протяжный гул. Он делает еще один большой глоток и с глубочайшим наслаждением отмечает строгий взгляд женщины, сидящей по другую сторону прохода. Еще полчаса назад он так же посмотрел бы на всякого, кто прикоснулся к спиртному в самолете. Сейчас он готов вывернуться наизнанку, лишь бы строгая женщина по ту сторону прохода смотрела на него так же осуждающе. А та, вторая, которая рядом, смеялась бы так же звонко и беззаботно. «Спорим на что угодно?» Да может быть, он пять лет мечтал услышать нечто подобное.

— Я не буду с тобой спорить, — говорит он.

— Не будешь? Почему это?

— Мне отчего-то кажется, что ты будешь жульничать…

В ту же секунду ее глаза ослепительно вспыхивают.

— Угадал, — хрипловато отвечает она. — Жульничать и пудрить людям мозги — это мои самые главные удовольствия.