Лидия Лукьяненко - Все для тебя

— Я, кстати, по городу и ходила.

— Но не одна?

— Да, не одна.

— Значит, ты к нему сюда приехала. А я решила, из-за нас… — Люда с оскорбленным видом поджала губы, возмущенная вероломным поведением Марины.

— И из-за вас тоже. — Марина поднялась, поблагодарила за кофе и пошла в детскую.

— Здравствуй, Гриша, — поцеловала она брата, войдя. — Не помешаю?

— Нет, мы уже обо всем поговорили. Можно пить чай.

— Вы идите, а я уже выпила.

Брат с племянниками отправились в кухню. А Марина стала складывать вещи. Косметичка в сумочке, не забыть взять зубную щетку и белье. Она закрыла замки. Ну, кажется, все, ничего не забыла.

— Куда ты, Гриша? Чай стынет, — услышала она Людкин голос.

— Ничего, я холодный попью.

Брат зашел в комнату и, закрыв дверь, присел на диван.

— Собралась?

— Да, — улыбнулась Марина.

— Людмила мне сказала. Ты правда переезжаешь к нему?

Она кивнула.

— Решила остаться?

— На неделю. Провожу Рому и вернусь. Гриша, не говори ничего. — Она вскочила и присела рядом, прижалась к плечу брата. — Я так счастлива! Не останавливай меня!

— Ладно… Но я должен рассказать тебе одну историю.

— Что за трагизм в голосе? Плохого и слушать не хочу. Хватит его с меня.

— Если я это скрою от тебя, ты сама мне потом не простишь.

— Что-то случилось?

— Это случилось уже давно, — начал он, помолчав, словно собираясь с мыслями. — Дело в том, что я тебе не совсем родной брат. Вернее, я тебе брат только по матери.

— Тоже мне секрет Полишинеля! Да я эту историю от бабушки Вали давно знаю. Странная привычка у нас в семье, все всё знают — но секрет.

— Просто не хотят пустой болтовней маму расстраивать, — сердито ответил Гриша. — Ну, раз ты все знаешь, то к лучшему. Я это узнал не от мамы и не от бабушки Вали, и совсем не тогда, когда они решили посвятить меня в тайну моего рождения. Мне это поведала вторая моя бабушка, вернее — третья, мать моего родного отца. Мне тогда было лет шесть, и я уже жил с мамой, папой и его родителями в городе, в нашей квартире. Но на лето меня привозили в Калиновку. Все-таки я там провел все свое раннее детство. Бабушка Тома с дедом Антоном по мне очень скучали, да и я по ним…

…После большого города Грише было привольно в Калиновке. Здесь все осталось прежним: его комната, его велосипед, игрушки, друзья во дворе. Нельзя сказать, чтобы в детстве он не слышал пересудов за спиной о том, что растет без отца. Он спрашивал деда и бабушку о папе. Они всегда говорили одно и то же. Дескать, уехал далеко, но он любит Гришу и обязательно вернется. И когда ехидные соседки спрашивали: «Гришенька, мама приезжала?» — «Да». — «А папа?» — «Папа скоро приедет», — гордо отвечал мальчик и чистым детским взглядом заставлял сплетниц прикусить злые языки.

— Нет у тебя никакого папы! — иногда кричал ему какой-нибудь соседский мальчишка, и Гриша кулаками доказывал обратное.

Он ждал папу долго и терпеливо. И дождался. Папа приехал, поднял его на руки, прижал к себе. Его папа был самый лучший!

И вот как-то в свой первый после городской жизни приезд к бабушке Томе, гуляя по улице, Гриша заметил странную женщину. Она смотрела на него так пристально, что ему стало неловко. Женщина была уже не молодой, с жалобно сморщенным лицом, и смотрела на него так, словно собиралась заплакать. Он хотел было пробежать мимо, но женщина удержала его, схватив за руку.

— Погоди, малец. Ты — Гриша?

— Гриша.

— Гриша! Дай хоть посмотрю на тебя. Вырос как! И глазенки те же, и волосы, как у папки.

Это Грише уже понравилось. Он любил папу и хотел быть на него похожим. Правда, все утверждали, что он похож на маму. А вот эта тетенька думает иначе.

— Ты теперь в городе живешь?

Он кивнул.

— Ну и как, не обижают тебя там?

— Нет, — заулыбался Гриша, — что вы, тетенька.

— Не тетенька я тебе, а бабушка, — заплакала женщина. — Родная бабушка. Ой, знала бы я, что так все обернется! Да разве ж бы я Аню-то не признала! Все для него, для сыночка старалась. Не хочет, думаю, и не надо. Его дело. Против совести пошла ради него. Суда людского не побоялась, а про Божий суд забыла. Женись он тогда, вернулся бы домой или хотя бы приезжал каждый год, как другие. Аня ему не позволила бы стариками брезговать. Всегда совестная была. А теперь что? Одна как перст. Старика схоронила. Сын и думать забыл. За семь лет два раза только и приехал. Дождусь ли теперь? И внучка не вижу. Чужие люди растят!

Она так причитала и заливалась слезами, что маленькому Грише стало ее жалко. Он ничего не понял про эту тетеньку, про ее сына и внука, но природная доброта побудила его погладить бедную женщину по склоненной голове.