Джо Гудмэн - От всего сердца

- Грей, - сказал он - Пожалуй, лучше, чтобы вы звали меня Греем.

- Я хочу вернуться домой.

Обняв Беркли одной рукой, Грей взял в другую вожжи, и фургон медленно покатил вперед. К тому времени, когда они приехали в "Феникс", Беркли уже спала.

Утро выдалось туманное. Это как нельзя лучше отвечало ее настроению и намерениям. Когда она откинула засов на двери зала и вышла, вся площадь была затянута влажной дымкой. Рассеянные лучи невидимого солнца давали возможность видеть лишь на несколько шагов вокруг. Туман плотной завесой смыкался за спиной девушки, скрывая ее от постороннего взгляда.

Башмаки Беркли торопливо постукивали по грубому деревянному настилу тротуара. Уверенная в том, что ее не заметят из-за тумана, она не опустила голову и не спрятала лицо под полями шляпы. Надев вещи Грея, Беркли знала, что даже если и попадется кому-нибудь на глаза, ее примут за ночного гуляку, возвращающегося домой.

При свете дня Беркли нипочем не сунулась бы в Сиднейский квартал и уж тем более - ночью. Единственным подходящим временем было утро, когда низкие облака с залива окутывали Сан-Франциско плотным ватным коконом. Хижины, палатки, дощатые домики и грубо сколоченные игорные притоны лепились к воде и поднимались по склону Телеграф-Хилл.

Туда-то и направлялась Беркли. Ей мешали идти глубокие рытвины; порой из окрестных заведений вываливались пьяницы и скандалисты. В квартале царила такая тишина, что от нее веяло жутью. Беркли слышала только свое дыхание и легкий шелест одежды. Внезапно угодив в лужу, она прибавила шаг.

Беркли не знала точно, где находится кладбище "сиднейских гусей", и сомневалась, что там найдется что-то вроде церкви. Но, увидев шумную толпу, следующую за катафалком к окраине квартала, Беркли двинулась в том же направлении.

На кладбище она набрела совершенно случайно, споткнувшись о камни, которыми был обозначен вход. Девушка поспешно поправила сложенную из камней пирамидку и деревянный крест, повалившийся на землю.

Туман, благодаря которому она незамеченной преодолела путь от "Феникса", теперь превратился в помеху. Здесь не было гранитных плит с именами усопших, а кресты Беркли видела, только подходя к ним вплотную. Иные могилы были отмечены лишь каменными холмиками наподобие того, что стоял у входа. Низко пригибаясь, она двигалась вдоль рядов могил и руководствовалась скорее осязанием, чем зрением.

Кладбище Сиднейского квартала стало последним прибежищем для людей, носивших при жизни весьма необычные имена. Тут были Бедолага Билл, Джо-англичанин, Везунчик Чарли и Весельчак Эдди. Иногда Беркли попадались кресты с самыми заурядными фамилиями: мистер Смит, мистер Джонс. Даты рождения и смерти указывались изредка. Куда чаще обозначались причины смерти: "застрелен в спину", "повешен", "утонул", "спился". Порой она узнавала о преступлениях, совершенных усопшими: "мошенничал в карты", "лгал", "предавал".

Беркли поежилась и плотнее запахнулась в куртку. Судя по всему, "у сиднейских гусей" был свой, особый кодекс чести. Убийство еще могли простить. Но выдать товарища означало подписать себе смертный приговор. Закон "гусей" отличался от общепринятой этики и морали. Но они жили по этому закону и в соответствии с ним умирали.

"Андерсон Шоу". Беркли протянула руку и коснулась креста. Ее пальцы дрогнули. Крест стоял чуть покосившись, и она поправила его. Как только девушка отпустила его, он вновь накренился. Беркли подгребла к его основанию немного земли и осадила крест поглубже. Сработанный не лучше, но и не хуже любого другого, он не сообщил никаких сведений о причинах смерти Андерсона; нельзя было понять и то, кем считали покойного "гуси" - святым или грешником.

Трава вокруг могилы была мокрая, но Беркли все же села, скрестив по-турецки ноги. Отщипнув длинную травинку, она жевала ее и не отрывала взгляда от креста. Должно быть, Андерсон и вправду умер, хотя и теперь еще Беркли не верила собственным глазам. Она ничуть не удивилась бы, если бы Андерсон вдруг материализовался из тумана. Ей вдруг показалось, что он стоит за ее спиной, вцепившись пальцами в талию. Вот Андерсон склоняет голову и шепчет ей на ухо что-то, не слышное никому, кроме нее.

Окружающие видят в этом знак внимания к супруге; истина известна только Беркли.

Выйдя утром на улицу, она хотела многое высказать Андерсону, но теперь в голове образовалась пустота. Ничто не шло ей на ум. Беркли не испытывала ни злости, ни горечи, ни торжества. Ни стыд, ни вина более не мучили ее. Она и прежде не ощущала искренней печали, только страх, но теперь и он отступил. Беркли уже не хотелось оскорбить или уязвить Андерсена. Слова, которые она прежде копила в себе, не решаясь бросить их в лицо мужу, вдруг забылись. В эту минуту Беркли нечего было сказать.