Вспышка настигла его как раз в тот момент, когда он приподнялся, чтобы вновь повернуться к кругу, и это предрешило его участь. Каждый квадратный дюйм его кожи был опален огнем, убившим его мать. Клочья одежды прилипли к вздувшейся волдырями спине, волосы сгорели, лицо было покрыто запекшейся черной коркой. Но, подобно брату, он еще держался за жизнь. Пальцы его царапали доски, а губы все еще двигались, обнажая зубы, блестевшие не менее ярко, чем когда Юдит увидела у него на лице отвратительную усмешку смерти. Даже в мускулах его сохранилась кое-какая сила, и когда его полные кровавых слез глаза заметили Юдит, он умудрился перекатиться на спину и использовать охватившие его судороги, чтобы, вцепившись, притянуть ее к себе.
— Моя мать…
— Ее больше нет.
На лице его появилось озадаченное выражение.
— Но почему? — сказал он, сотрясаясь в конвульсиях. — Она… хотела этого. Почему?
— Для того чтобы быть в огне, когда тот сожжет Хапексамендиоса, — ответила Юдит.
Он покачал головой, не понимая, о чем она говорит.
— Как… это… возможно? — прошептал он.
— Имаджика — это круг, — ответила она.
Он вгляделся в ее лицо, пытаясь понять услышанное.
— Огонь вернулся к тому, кто его послал.
Теперь в его глазах забрезжило понимание. Как бы ни были велики его мучения, боль от ее слов была еще сильнее.
— Он умер? — спросил он.
Она хотела было ответить, что надеется на это, но в последний момент сдержалась и молча кивнула.
— И моя мать? — продолжал Сартори. Конвульсии его прекратились, а голос стал ровным. — Я один, — сказал он совсем тихо.
В этих последних словах прозвучала такая бездонная тоска, что она отдала бы все на свете за возможность его утешить. Она не хотела прикоснуться к нему, опасаясь причинить боль, но, с другой стороны, не делая этого, она могла доставить ему еще большие страдания. С огромной осторожностью она дотронулась до его руки.
— Ты не один, — сказала она. — Я здесь.
Он не ответил на ее утешения — возможно, даже не услышал их. Мысли его были заняты другим.
— Я не имел права даже пальцем его трогать, — сказал он тихо. — Человек не должен поднимать руку на своего брата.
Не успел он выдавить из себя эти слова, как снизу донесся тихий стон, за которым последовал радостный крик Клема и исступленные вопли Понедельника.
«Босс! Босс! Босс!»
— Слышишь? — спросила Юдит.
— …Да…
— Кажется, ты рановато его похоронил.
Странный тик исказил его лицо, и лишь мгновение спустя она поняла, что это останки улыбки. Юдит подумала, что он радуется тому, что Миляга жив, но источник улыбки оказался куда более горьким.
— Меня это уже не спасет, — сказал он.
Он положил руку на живот и стал яростно мять обугленные мышцы. Тело его вновь забилось в судорогах, а на губах запузырилась кровь, и он поднес другую руку ко рту, словно желая скрыть это. Потом, как ей показалось, он сплюнул кровь в ладонь и протянул ей руку.
— Возьми, — сказал он, разжимая кулак.
Она почувствовала, как что-то упало в ее руку, но не отвела глаз от его лица, которое стало медленно поворачиваться в сторону круга. Еще до того, как взгляд его остановился, она поняла, что он больше никогда на нее не посмотрит. Она стала называть его ласковыми именами, сказала, что всегда хотела быть только с ним и останется с ним навечно, лишь бы он посмотрел на нее еще раз, лишь бы он не умирал.
Но все слова были напрасны. Как только глаза отыскали круг, жизнь оставила его. Его последний взгляд был устремлен не на нее, а на место, где он был рожден.
У нее на ладони, перепачканное кровью, лежало синее яйцо.
Через некоторое время она встала на ноги и вышла на площадку. Тела Миляги нигде не было видно. У подножия лестницы стоял Клем. Его заплаканное лицо озаряла улыбка. Он поднял на нее глаза, когда она начала спускаться вниз.
— Сартори?
— Он мертв.
— Целестина?
— Ее больше нет, — сказала она.
— Но ведь все кончилось, верно? — спросила Хои-Поллои. — Мы будем жить.
— Да.
— Да, — сказал и Клем. — Миляга видел смерть Хапексамендиоса.
— А где он сам?
— Вышел на улицу, — сказал Клем.
— Как он?
— Еще двадцать жизней проживет, пидор везучий, — ответил ей Тэй.
Спустившись, она положила руки на плечи хранителей Миляги, а потом пересекла холл и вышла на крыльцо. Миляга стоял посреди улицы, завернувшись в одну из простыней Целестины. Опираясь на Понедельника, он смотрел на дерево, растущее рядом с двадцать восьмым номером. Большая часть листвы обуглилась, но кое-какие ветки еще зеленели и покачивались от легкого ветерка. После такого долгого застоя даже это еле заметное дуновение было радостью — простое, но неоспоримое доказательство того, что Имаджика выжила и вновь начала дышать.
Читать дальше