А два дня спустя, по хорошей пьяни, Батя вдруг выдал:
— Что, Сашка, думаешь, это я вас из окружения выводил?
— Кто же ещё, Исаич? — к тому времени мы все на него чуть не молились. Только и разговоров было о том как Батя нас вывел.
— Ничего ты не понимаешь, — сказал полковник, — вот если бы мне нос тогда не оторвало, хрена лысого ты бы теперь самогон попивал…
Уже после войны я слышал немало подобных историй, но никогда не верил. Помню одного деятеля, который полагал, что жизнью своей обязан любовной записке, которую носил всю войну в портсигаре: люди склонны приписывать удачу или интуицию амулетам, каким-то предметам — из суеверия или по глупости. Но тогда, после всего пережитого, поверил — сразу и безоговорочно.
Когда мы выходили из окружения, Батя ни о чём не думал и не смотрел по сторонам, он лишь поворачивал туда, куда вёл его нос. Ваш дедушка чувствовал на расстоянии комочек плоти, завязанный в платок — так, будто это был компас, указывающий верное направление.
Будто оторванный нос стал дополнительным органом — сродни зрению или слуху.
Органом чистого, незамутнённого знания.
В эти мгновения Батя точно знал что нужно делать, но если бы он на мгновение усомнился или задумался, мы бы не выжили…
Так-то вот…
Старичок замолчал. Гости выпили по последней и стали расходиться.
Было довольно поздно, мы вышли на двор — покурить.
Я смотрел на него, пытаясь разглядеть сквозь маску морщин лицо, принадлежавшее когда-то молоденькому ординарцу, и думал о том, что по части ошеломляющих розыгрышей моему покойному деду — пусть земля ему будет пухом — и в самом деле нет и не было равных.
О том, кто я такой, прежде меня самого прознал Чуня.
— Евреи не играют в футбол , — сказал он, отбирая у меня мяч.
— Сам ты еврей!
— Твой папа еврей, — невозмутимо продолжал Чуня.
— Твоя тётя еврейка, — ответил я, пытаясь справиться с неожиданным приступом тоски и отчаяния.
— Я точно знаю, — сказал Чуня, — и теперь все во дворе узнают, что твой папа еврей. А значит и ты — еврей. И дети твои будут евреями. И в паспорте у тебя будет написано: «еврей». Так что — бойся, тебе пиздец.
— В каком смысле «пиздец»? — осторожно спросил я.
— Теперь тебя все бить будут. Я буду. И Мишка Сапего. И Карась. И Цыпа. И даже Светка Зеленовская. Понял?
— Ты — еврей? — спросил я дедушку.
Дедушка равнодушно кивнул, продолжая чистить картошку: да, мол, еврей. А в чём дело?
— А я — нет! — сообщил я.
— И ты еврей, — сказал дедушка, ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия.
— И папа еврей? — спросил я с ужасом.
— И папа, — спокойно ответил дедушка.
— И мама? И бабушка?
— Все евреи.
— И тётя Аня? — не сдавался я.
— И тётя Аня.
— И дядя Коля?
— Нет, — сказал дедушка, — дядя Коля — не еврей.
— А почему тётя Аня — да, а дядя Коля — нет?
— Дядя Коля — наш сосед. — пояснил дедушка, — а тётя Аня — сестра твоей бабушки.
— Врёшь ты всё! — прошептал я и выскочил за дверь.
— Тётя Тоня, я — еврей? — спросил я пожилую продавщицу в овощном магазине, которая всегда меня баловала и старалась при случае угостить — то яблочком, то пряничком.
Тётя Тоня подняла брови домиком. Впервые в жизни я видел её растерянной. А ведь она была из тех, кто за словом, как говорится, в карман не полезет.
— Амммм, — затянула она, — уммм…
— Да или нет? — закричал я.
— Ты еврей, — сказала вторая продавщица, молчаливая строгая тётя Люда. — Ты еврей и должен гордиться этим.
— Меня же бить будут, тётя Люда!
— Вот и хорошо, — сказала тётя Люда, — Тебя бьют, а ты гордись.
— Шо ж ты городишь? — заверещала тётя Тоня, — Людмила, зла на тебя нету. Шо ж ты дитё стращаешь? Димочка, ну какой ты еврей? Не слушай никого. А если кто обижать будет будет по национальному… эмммм… признаку, мне скажи. Я Илюшу пришлю, он им покажет.
Илюша был вечно пьяненьким мужем тёти Тони. Что именно он способен показать обидчикам я представлял с трудом, и все до единого предположения были, мягко говоря, неприличными.
— Кирюха, я — еврей, — сказал я лучшему другу.
Тот помолчал немного и вдруг отвернулся. Приглядевшись, я понял, что он тихонько смеётся. Вот ведь гад! Не пожалев силы, я ткнул его в бок кулаком.
— Дурак, — засмеялся он в голос, — думаешь, почему наш район «еврейским кварталом» называют? Тут евреев больше, чем грязи. Каждый второй — еврей.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу