Дэвид Геммел - Нездешний

Погоня приближалась, и стрелы падали уже в опасной близости. Деревья остались позади. Теперь Кадорас с Нездешним оказались на открытом пространстве.

— Надеюсь, твоя лошадь умеет прыгать! — прокричал Кадорас.

Нездешний вгляделся вдаль и со страхом увидел, что они скачут прямо к обрыву.

— За мной! — крикнул Кадорас, пришпоривая коня.

Огромный серый мерин перелетел через овраг, и Нездешний ударил пятками своего коня. Далеко внизу катилась по белым камням река. Кадорас прыгнул удачно, лишь слегка оскользнувшись на осыпи. Конь Нездешнего едва не упал, но все же удержался на самом краю и вынес всадника за пределы выстрела. Оглянувшись, Нездешний увидел остановившихся на краю обрыва надиров: для их мелких лошадок овраг оказался слишком широк.

Двое всадников углубились в горы, перебираясь через камни и ручьи. Нездешний снял с седла флягу и жадно напился, потом отвязал свернутый плащ и набросил его на обожженные плечи. Ближе к сумеркам, когда они въехали в небольшую рощу, Кадорас вдруг повалился с седла. Нездешний спешился, привязал коня и опустился рядом с Кадорасом на колени. И только тогда заметил Нездешний три стрелы, торчащие из его спины. Плащ Кадораса весь промок от крови. Нездешний осторожно усадил его, и голова Кадораса упала ему на грудь. И тогда он увидел четвертую стрелу, засевшую глубоко в левом боку.

Кадорас открыл глаза и прошептал:

— Неплохое место для ночлега.

— Зачем ты вернулся за мной?

— Кто его знает. Дай-ка попить. — Нездешний бережно прислонил умирающего к дереву, принес флягу и напоил его. — Я все время ехал за тобой. Нашел надира, которого ты убил, и понял, что ты переоделся в его платье. Тогда я догадался, что ты задумал какую-то сумасбродную штуку.

— К примеру, напасть на надирский стан в одиночку?

Кадорас хмыкнул и поморщился.

— Глупо, да? Но я никогда прежде не совершал ничего героического. Дай, думаю, попробую разок... Похоже, первый раз станет для меня и последним.

— Может, вынуть из тебя стрелы?

— К чему? Ты меня на куски раздерешь. Знаешь, за все эти годы я был ранен только однажды — да и то неглубоко, в лицо. Так я и заработал этот уродливый шрам. Странно, правда? Всю жизнь я творил черные дела — а стоило совершить добрый поступок, как меня убили. Где же тут справедливость?

— Зачем ты это сделал? Скажи правду! Кадорас запрокинул голову и закрыл глаза.

— Хотел бы я сам это знать. Как по-твоему — мы продолжаем жить после смерти?

— Да, — солгал Нездешний.

— Но можно ли одним-единственным поступком загладить совершенное тобой зло?

— Не знаю. Надеюсь, что да.

— Вряд ли. Знаешь, я никогда не был женат. Так и не встретил женщину, которой пришелся бы по душе. Ничего удивительного — я и сам себе не слишком-то по вкусу. Слушай: не верь Дурмасту. Он продал тебя. Каэм заплатил ему за то, чтобы он привез доспехи.

— Я знаю.

— Знаешь? И все-таки поехал с ним?

— Жизнь — загадка. Как ты?

— Смешной вопрос. Я не чую ног, а спину точно огнем припекает. У тебя когда-нибудь были друзья, Нездешний?

— Были когда-то.

— Хорошо это, когда они есть?

— Хорошо.

— Могу себе представить. Слушай, ехал бы ты. Надиры того и гляди будут здесь.

— Ничего, я подожду.

— Нечего тут в благородство играть. Ступай и добывай свои доспехи! Недоставало еще, чтобы я умер зазря. И возьми мою лошадь — не хочу, чтобы на ней ездил какой-нибудь собакоед. Гляди только в оба — эта гнусная скотина отгрызет тебе руку, если зазеваешься.

— Я буду осторожен. — Нездешний взял руку Кадораса и пожал ее. — Спасибо, друг. — Ступай. Я хочу умереть один.

Сарвай спал чутко. Он прикорнул на стене, завернувшись в толстое одеяло и подложив под голову подобранное у конюшни разбитое седло. Он промерз и даже сквозь кожаную подкладку и шерстяную рубаху ощущал каждое звено кольчуги. Спать в доспехах всегда неудобно, а уж под ветром и дождем — просто невыносимо. Сарвай повернулся и оцарапал ухо о бронзовую застежку. Выругавшись, он сел, достал нож, перепилил мокрый ремешок и скинул ненавистную бляху со стены.

Над головой прокатился гром, ливень обрушился на камни с новой силой. Сарвай пожалел, что у него нет дождевика из промасленной кожи, — но даже он не спас бы в такую бурю. Рядом безмятежно спали Йонат и Ванек, ничего не ведая о разбушевавшейся непогоде. Они даже порадовались бы грозе — хоть какая-то передышка защитникам, вконец измотанным ночными атаками.

Молния прорезала небо, озарив замок, торчащий среди серых гранитных гор, как сломанный зуб. Сарвай встал и потянулся. В заливе плясали и раскачивались на якорях вагрийские триремы. В гавани стояло теперь больше пятидесяти судов, и армия Каэма выросла почти до шестидесяти тысяч человек. По уверениям Карнака, это означало, что вагрийцы дошли до крайности.