Array Array - Мастер сновидений

— А разве у людей бывают такие глаза?

— Действительно… — атаман тоже пристально разглядывал Одрика. — Так…. что вам, айре, не нравиться?! Это же редкость, а за редкость дороже дают.

До эльфа, наконец, начало доходить, и его клыкастый рот расплылся в подобии улыбки. Он переглянулся со своими спутниками и заговорил с ними по–эльфийски. Но беда в том, что Одрик немного понимал эльфийский, в школе приходилось учить. Произношение у него было жуткое, более–менее внятно он выговаривал пару фраз, но понимал прилично. Сначала речь зашла о халифатском аукционе, где он шел бы оригинальным лотом. А потом один из прихлебателей напомнил, что у них есть соотечественник, большой любитель редкостей. И не мешало бы сообщить ему, когда тот в хорошем настроении, то платит приличные суммы.

Одрик опять оказался товаром, пусть даже эксклюзивным. В ушах начал громыхать пульс, стало трудно дышать. Нет! Он должен это остановить, не дать этому вырваться…. Здесь, под этой палубой в трюме несколько десятков ни в чем не повинных людей, наверняка и дети есть. Нет!

Один из хозяйских прихвостней куда–то сбегал и возвращался с неким предметом, с ошейником. Для него, для Одрика. И как только ему повесят это украшение, он перестанет быть человеком, а будет живым трупом, зомби с бьющимся сердцем. И ничего его уже не будет волновать, ну, пожалуй, кроме голода. Люди с рабским ошейником становятся безразличны ко всему и спокойны как кастрированные варги. Ни грусти, ни веселья, ни любви, ни ненависти, ни злости, ни сострадания… ничего в них не остается. Детей не душат до конца, дают им вырасти. Детские ошейники оставляют крупицу свободы, но до тех пор, пока хозяин не решит, что ребенку уже пора стать взрослым.

Одрик попытался дернуться, но кто–то крепко заломил ему руку за спину. Звонко клацнул замок ошейника, холод кольцом сдавил шею Ордика. Мир вокруг сразу поблек и стал терять краски, стал превращаться в черно–белый.

— Белый…, — успел прошептать Одрик.

Как же трудно дышать…. Вдох — и раскалившийся добела ошейник разлетается мелкими брызгами, поражая горячими осколками его тюремщиков. Выдох — и белое пламя застилает ему глаза. Последнее что он видел, как старик–маг нырнул в трюм, и за ним закрылась крышка.

«Может быть, я унесу это с собой» — подумал Одрик и шагнул за борт. Но достать до воды ему было уже не суждено. Гигантская воронка разогнала воды нижней Несайи до самого дна, Одрик ступил на твердую, поросшую водорослями землю. Он оказался на песчаной арене громадного цирка с водяными стенами. Где–то там, на краю стены, трепыхалось перевернутое суденышко.

«Всех смыло, если живые и остались, то только в трюме. Так оставлять нельзя, воронка будет заполняться, и они попадут в водоворот».

На раздумья у Одрика оставались считанные мгновения, ведь сюда в центр придет не только откат, но и вода, которая сейчас стоит почти вертикально. Один откат в своей жизни он уже пережил, но под водой никто из людей пока дышать не научился.

«Ветерок, приятель, выручай!» — Одрик призвал ту силу, которую знал и любил больше всего. Водяной цилиндр не стал сливаться по спирали в обратном порядке, Одрик разрезал его ветряным ножом. «Право» и «лево» начали приближаться к центру, а «перед» и «зад» удаляться. Вместо воронки получилось схлопывание, цилиндр сложился. Торговый кнорр был там где «перед», его выплеснуло на отмель пологого берега. Одрика отнесло назад на высокий скалистый, и от души приложило к гранитной плите.

«Хорошо не головой», — успел подумать Одрик.

Его увлекло течение, и накрыла взбаламученная вода Несайи …

Потом его мутное, как вода в Несайе, сознание раздвоилось. Это быт словно бы и не он. Одрик словно наблюдал за собой со стороны, находясь при этом внутри собственного тела, и никак не мог повлиять ни на свое второе Я, ни на действия не подчиняющегося ему тела.

— …Ну, до чего же в Несайе грязная вода! Какая же липкая грязь, да еще и вонючая! А стоит ли это с него смывать? Бросили бы так, чего с ним возиться? Но ей, однако, не все равно, раз она его отмывает. Как же она его до сих пор терпит!? — Вслух размышляло тело Одрика. — Вот и сейчас нашла в сточной протоке у какого–то захудалого трактира. Ни у одного ангела нет столько терпения, сколько у тебя, милая моя Кайте. Ну ладно я, в конце концов, я сам виноват в такой своей жизни. А ты же ни в чем не виновата! Оставила бы ты меня на какой–нибудь хвачиковской помойке и дело с концом! Ах, дети! Да зачем я нужен такой детям? Может, без меня тебе бы нашелся кто–нибудь, может, пожила бы нормально.