Арфарра поглядел на красное кирпичное здание и еще раз вспомнил все, что было ему в последние дни рассказано о здешних фабриках.
Великий Вей! Даттам был достаточно омерзителен, как торговец. Тогда он делал деньги, перевозя вещи с места на место – как будто от этого менялось количество труда, пошедшего на их создание. Теперь, в красном амбаре он добывал деньги не обманом, а грабежом.
Ткачи трудились по полсуток с распаренными глазами, в пыли и жаре. Умирали в тридцать лет и рожали увечных детей. Ткачи трудились, часть их труда он оплачивал, а часть – крал и снова пускал в оборот.
– Его ж не усовестишь, – жаловался вчера Арфарре молодой еще, изъеденный чахоткой, ткач. – Он ведь ворует весь труд, сверх необходимого, – вот ему и выгодней, чтоб человек работал как можно больше.
Арфарра глядел на ткача и думал, что рабство, оказывается, еще не самое страшное. Варвар бережет раба, как дорогую вещь, а Даттам обращался с людьми, как общинник с волом, взятым напрокат у государства.
Да, боги, боги фабрики, вывороченные наружу железным и деревянным скелетом, как карнавальная шуба: в ведомостях мироздания их части называли по-старому: лапками и ребрами, шейками и зевами, – но, кроме разве что последнего названия, эти имена не соответствовали сути, а были частью перевернутого мира, не освященного, в отличие от Ирова дня, обычаем и древностью.
Арфарра глядел с моста – на дом, где перевернутые боги заставили ткачих при жизни томиться над огненными жаровнями, где превратили людей из опоры государства в корм для машин, на озеро, где в синей ядовитой воде тяжело умирала отравленная рыба, не ведая о празднике: краска из глицерина убивала, как гремучая смесь.
Вот и ответ на вопрос Харсомы: чем произрастает история. Не прогрессом, нет! Произрастает – хворями, которыми раньше не болели. Варварами, которых раньше не было. Механизмами, которых раньше не строили. Безумными идеями, наконец. Мир – стареет, и время – не колос, но сорняк. Сорняки не искоренишь, сколько их ни полоть, – но полоть приходится все чаще, чтобы добрые злаки не сгинули совсем. Завод! Заколдованное место, где хозяйничают духи чахотки – по мнению народа. И по документам – тоже заколдованное место, в земельном кадастре значится озеро и пустошь. Ну, что ж, – народ сегодня это место расколдует, как в документах написано, – так оно и должно быть…
У ворот усадьбы навстречу аравану попалась Янни, дочь наместника. Девушка была в белых атласных штанишках и такой же кофточке – траур, и головка клонилась: но не от горя, а от жемчугов и рубинов. «Да, тут же еще и медовый месяц», – рассеянно подумал Арфарра. Он знал: три дня назад Даттам, вместо того, чтобы броситься в храм, бросился в посад Небесных Кузнецов. Тут уж девушка кинулась ему на шею, и все было, как поют в песнях, если не считать того, что Даттам наверняка понял: чего не спасти, того не спасти, и нашел самый романтический способ не соваться в маслобойку.
Господин Даттам встретил высокого чиновника в парадной стрельчатой зале.
– Я вас предупредил три дня назад, – сказал Арфарра. – Вы заведовали храмовыми землями. Теперь это земли государственные. По какому праву вы здесь сидите?
Даттам внимательно посмотрел на него, извинился и вышел.
Арфарра уселся в кресло.
Он надеялся, что у Даттама хватит решимости поступить так же, как поступил этот трус, наместник Рехетта. Было мерзко – арестовывать старого друга. Еще мерзостнее – прятаться за народным гневом. Но еще мерзостнее – думать о том, что только государь вправе выносить смертные приговоры, что Даттама придется отправлять в столицу, что там хитрый койот найдет, чего доброго, кому уплатить вергельд за свою жизнь. Даттам вернулся и протянул Арфарре бумагу.
Личный указ государыни Касии подтверждал: храмовые земли Шакуника возвращаются империи. Господин Даттам получает эти земли в управление, и вместе с ними – чин епарха. Всем иным должностным лицам вмешиваться в его дела – запрещается.
Арфарра приложил руку к сердцу, почтительно поцеловал печать на указе и вернул его Даттаму.
– Лучше подайте в отставку, – сказал Арфарра. – Вы вскрыли сейф преступника Баршарга и сожгли свое письмо мятежнику, но у меня найдутся свидетели, – сказать, что вы писали в нем о государыне Касии. Я уже не говорю о мешке денег, который вы ему прислали.
Даттам рассмеялся.
– Были, были в сейфе бумаги. Но, заверяю вас, ни одна не сожжена, а между тем весьма многие при дворе отдали бы за это все три своих души или даже половину имущества.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу