— Сколько же ты, скотина, народу угробил? — разозлился Макарио.
— Все мои, не сосчитать по пальцам, — прохрипел Санчо, роняя голову в кружку, но потом приподнялся и добавил, заплетающимся языком. — Кстати, мой танк последним стрелял по зданию. Это я сделал тот последний выстрел, что вошёл во все кинохроники! — он ударил себя в грудь и окинул журналиста пьяным взором.
Как же? Макарио отлично помнил эти ужасные кадры. Вот он, обуглившийся дом с развороченными мёртвыми окнами-глазницами. Только красный флаг на шпиле. Оператор снимал точно из-за башни, он ловко сумел засечь сам момент выстрела — камеру чуть подбросило, но широкоугольник не выпустил здание из объектива. Осталось разве странное ощущение, что выстрел ушёл в пустоту.
— Правда, мой снаряд так и не долетел, — пьяный лейтенант почти угадал его мысли. — Ха! Не мог же он пройти мимо. Не! Я и на стрельбах-то ни разу не промахивался. Чтобы я, да промазал?… А если бы даже и не попал, снаряд где-то взорвался бы. А он просто исчез, Санта-Мария, как не было! Хотя стрелял не холостым, уж точно…
И тогда журналист не выдержал, Макарио вмазал «очевидцу» от души, и потом ещё несколько раз ногой, когда пьяный лейтенант упал в грязь…
Санчо разыскал обидчика на следующий день. Когда этот бывший танкист вошел в номер — Макарио не узнал вчерашнего собутыльника. Санчо был скромно и чисто одет, только воротничок оказался не выглажен.
— Ты хотел знать правду? — тихо, но внятно, произнес Санчо с порога.
— Ну, заходи, коль нашёл, — пригласил его удивленный журналист.
— Да, Сенатор приказал, и мы выполняли приказ, — сказал Санчо, присев на подоконник, — Постой! Не перебивай меня! Я сам пришёл. Я знаю, что ты хотел бы ещё раз съездить мне по роже, а может, и не раз. Да, там было убийство ни в чём не повинных людей… Поверь, если бы всё так просто решалось — я стал бы уже капитаном.
— Но ты ушёл из армии. Почему?
— Считай, что из страха. Потому что завтра я мог бы оказаться на их месте, или того хуже, мне одна индеанка нагадала генеральские погоны, — отвечал Санчо. — И мне, случись новая заваруха, пришлось бы со временем отдавать тот же приказ.
— Мне тоже было страшно, — признался Макарио, — страшно, потому что я видел это собственными глазами. А сейчас меня трясёт от ненависти.
— Ты и меня ненавидишь? — просто спросил Санчо.
— Да, ненавижу, и с каждым новым днём правления Сенатора, и его, и тебя я ненавижу всё сильнее.
— Тогда ударь! — предложил Санчо и зажмурился.
— А пошёл ты… — выругался Макарио и отвернулся.
С тех пор они были вместе.
* * *
Пожизненного Сенатора в народе звали «Ихо-де-песка» или «Рescado-el-Рeleador», хотя на драчливую рыбу он походил мало. Жирный, обрюзгший, уже совсем седой — он сильно изменился за последние годы, подумал Макарио, — Сенатор выбрался из машины под приветственные крики обывателей.
— Эль пелеадор! Эль пелеадор! — вопили они, помахивая трехцветными флажками.
— Эль пелеадор! — кричали выстроенные в ряд детишки с полосатыми повязками.
Сенатор мелкими шажками волочил тело по ступеням, он глупо и самодовольно улыбался, изредка норовил повернуться, чтобы приветственно помахать рукой, но увлекаемый женой и дочерью, не смог бы это сделать так браво, как прежде. Дочь Сенатора первой прошмыгнула в дверь. Получив некоторую свободу, Сенатор ухитрился-таки развернуться к толпе и поднял ладонь.
— Эль пелеадор! — снова весело кричали детишки, будущее Сиудада.
Макарио нажал «стоп-кадр»:
«Неужели так и не понял, что над ним издеваются?» — удивился журналист и глянул на экран, где от края до края багровели сенаторские пальцы, толстые, как сосиски.
Затем он снова включил запись.
Из Парламента шла прямая трансляция. А Макарио сидел в душной студии, как в парилке, изредка попивая из бутыли, припасённой заботливым Санчо.
— Ну, что? — осведомился тот, протиснувшись в комнатку через узенькую маленькую дверь.
— Выступают.
— А он? — ещё раз спросил Санчо.
— Молчит. Кивает. Похоже, ничего уже не соображает, — зло отвечал Макарио, отхлёбывая из бутылки.
— Так он же Пожизненный Сенатор, ему не положено.
— Сейчас заседание кончится, тогда у него непременно будут брать интервью, — предположил Макарио.
Он не ошибся. Массивные двери с вызолоченными ручками — турецкие реставраторы постарались на славу — медленно открылись. На экране возникла бородатая, до коликов в желудке отвратительная физиономия ведущего вечно просенаторской передачи центрального канала. Правда, за минувшие годы и этот типчик порядком поистрепался — отметил Макарио.
Читать дальше