Отныне его уделом была безоглядная черная мгла, тяжкая, гнетущая, и он был обречен блуждать в ней вечно… Лишь одна тоненькая ниточка связывала его еще с миром живых: чуть уловимый, неведомо как проникший в это царство вечной тьмы запах пряного дыма, напомнивший ему о долгих летних зорях, о волнистых речных туманах и о долгих песнях, что пели косари у костров. И, словно наяву, увидел он бледно-лиловый закат, медленно тающий в мирном вечернем небе, и безысходная тоска сжала измученное сердце…
Захваченный этой тоской, он не сразу даже увидел, как неоглядная черная мгла осветилась вдруг заревом — но не задумчиво-лиловым, как тот закат, а жгуче-алым, подобным тем летним кострам. И в этом багряно-алом сиянии, в кудрявом облаке разметавшейся гривы, летел ему навстречу огненный конь его детских снов — ярый весенний конь, что разгоняет зимние мороки, открывая дорогу красной весне. Изогнув дугой крутую шею, высоко вскидывая длинные ноги, он летел огромными скачками, и золотые подковы вспыхивали солнечным жаром на его изящных копытах. Тот самый волшебный конь, которого он никогда не чаял увидеть, а в последние дни и вовсе считал навеки потерянным…
А конь был уже совсем рядом; Горюнец уже ясно видел четкий контур его красивой головы, тонко очерченные подвижные ноздри и выпуклый мерцающий глаз — дымчато-карий, с теплым золотым отсветом. Он смутно помнил, как схватился за волнистую рыжую гриву, и…
Страшная гнетущая мгла вдруг сменилась уютным полумраком совсем раннего утра, темными бревнами стен и белесо-голубыми просветами окон с белыми завесками, а волшебный огненный конь сжался до крохотной искры, едва тлевшей на конце темной, полусгоревшей веточки, которую держала перед ним детская рука. Глянув выше, он увидел дрогнувшие губы и знакомые оливковые глаза, возле которых залегли бурые тени. Конечно, бедный хлопчик не спал всю ночь! По его бледно-смуглым запавшим щекам еще катились слезы, но глаза уже засияли, словно две звездочки.
Горюнец хотел приподняться и что-то сказать, но Митрась мягко остановил его.
— Я знаю, о чем ты, — сказал мальчик. — Она утром придет. И Василь здесь…
Василь метнулся к нему через всю хату — такой же измученный и бледный, с лиловыми тенями на скулах.
— Ожил… Ну, слава Богу! Стало быть, д о б р а л а с ь…
А мальчик, мимоходом поглядев в окно, задумчиво проговорил:
— А ведь уже утро… Скоро должна вернуться.
Леся в эту минуту уже выходила на большую поляну, где стояла Длымь. В ее волосах запутались сосновые иглы и сухая листва, к сорочке пристали клочья звериной шерсти, подол насквозь промок от росы и тяжело путался в коленях, мешая идти, но она этого даже не замечала. Золотые колты мерно покачивались у ее висков; они уже потускнели, но еще чуть приметно тлели изнутри…
За спиной у нее поднималась зорька, прозрачно розовели вершины деревьев, и птицы, разбуженные первыми лучами утра, пробовали голоса. А впереди меркла, блекла, отступая дальше на запад, короткая летняя ночь…