– Всё, рейхсфюрер. О вторжении по состоянию на текущий час…
Словно фиксируя исторический момент, бригаденфюрер отдёрнул рукав кителя.
– … всё!
Уже не блюдя себя, Гиммлер ещё больше помрачнел, но на этот раз не стал заслоняться очками.
– Вы ведь пришли не за этим, Вальтер. Точнее, не только за этим. Не так ли?
– Так, рейхсфюрер!
Шелленберг перестал улыбаться, несмотря на то, что улыбка была нормативным состоянием его лица. Вернее, казалась таковым: природа наделила его обманчиво-добродушной физиономией. Попутно она запрограммировала его характер на постоянную доброжелательность. Обезоруживающую доброжелательность, которую Шелленберг «доработал и запустил в производство». Некоторые «покупались» на это – и принимали «мираж» за реальность. На свою голову принимали – с неизбежными последствиями для задов: обезоруживал Шелленберг даже «вооружённых до зубов друзей»
– Я слушаю Вас, Вальтер.
– Рейхсфюрер, на дворе – июнь сорок четвёртого!
Шелленберг добавил немного драматизма в традиционно насмешливый голос.
– Поразительное открытие! – покосился на лист откидного календаря Гиммлер.
Ирония шефа не смутила разведчика. Его не смутила бы и более серьёзная реакция, ведь он пришёл не наобум Лазаря. Он знал и ситуацию, и умонастроение Гиммлера.
– Я хотел лишь напомнить Вам, рейхсфюрер, что сейчас – не июнь сорок первого…
– Ну, не смею возражать. И?
– С открытием второго фронта…
– Не торопитесь с выводами, Вальтер!
– С открытием второго фронта, рейхсфюрер, – с нажимом продублировал Шелленберг, – в положении Германии произошёл драматический поворот. Ещё Бисмарк…
– Ой, только не надо Бисмарка! – поморщился Гиммлер. Ну, вот, не любил он реминисценций на тему гибельности для Германии войны на два фронта. Хотя и понимал эту гибельность: по части трезвомыслия рейхсфюрер мог дать фору, кому угодно, хоть самому фюреру. Если, конечно, тот захотел бы взять.
– Хорошо, рейхсфюрер, – тактично «обошёл препятствие» Шелленберг. – Но и без Бисмарка ясно: второй фронт – это начало конца Германии. И повод для серьёзных размышлений!
Словно иллюстрируя сказанное, Шелленберг бесстрашно посверлил глазами начальство. За такие речи среднестатистическому немцу полагалась, в лучшем случае, пайка узника Дахау. В худшем случае власти экономили на пайке, но только не на среднестатистическом немце.
Но Шелленберг был не среднестатистическим немцем. Да и крамольные речи произносил не в очереди за эрзац-хлебом, а в кабинете главы службы, призванной следить за тем, чтобы никто и нигде не произносил таких речей. Поэтому рейхсфюрер только болезненно поморщился, тем и ограничив «критику неправильных взглядов». Тем паче, что взгляды были правильные. По сути – его, рейхсфюрера, взгляды.
– Что Вы предлагаете, Вальтер?
«По сценарию» Шелленбергу полагалось сейчас «подработать драматизму момента» и выдержать «мучительную» паузу. Но бригаденфюрер, хоть и был отменным актёром, и почище тех, что на сцене, не стал «нагнетать и усиливать».
– Время принятия решения, дорогой рейхсфюрер!
Барабанная дробь пальцев высшего чина СС достигла апогея. И, если бы пальцы не были заняты работой со столешницей, рейхсфюрер немедленно угрыз бы их. Ну, так, как это делал «обожаемый» фюрер в момент принятия очередного «судьбоносного» решения.
Переводить сказанное Шелленбергом ему не требовалось. И потому, что они с бригаденфюрером говорили на одном языке, и потому, что мысли их работали в унисон. Да и «кое-какие практические наработки» в этом плане у обоих имелись. «Нарабатывать» они с Шелленбергом начали уже в сорок втором, когда стало ясно, что блицкрига не получилось – в отличие от союза англосаксов с русскими против них. И пусть союз был ещё призрачным, больше на словах, чем на деле, но Штаты объявили войну Германии, и какую-никакую помощь русским, а оказывали. И самое главное: отчётливо вырисовывалась перспектива. Та самая, которую упорно не хотели видеть в ставке новоявленного Верховного Главнокомандующего: верёвочная петля стандартного исполнения… персонально для каждого.
Тогда приближенный им Шелленберг, которого он поставил на место вороватого и недалёкого бригаденфюрера Йоста, стал искать выход на Запад. Нашлись и помощники – в лице принца с роскошным именем Макс-Эгон цу Гогенлоэ-Лангенбург. У этого «товарища» оказались широкие связи в Европе, в том числе и среди «ответработников» дипломатических представительств воюющих с Германией стран. И в конце сорок второго советник посольства США в Испании Баттлуорт назвал Гогенлоэ имя Даллеса.
Читать дальше