— Ты никогда не говорил об этом никому. И она тоже.
— Ты же знал ее. Железная леди. Даже я не всегда понимал, что там внутри у нее происходит… Да ладно, чего зря пепел ворошить! Пойдем — выпьем за встречу, — оторвался наконец от окна, подошел к Смотрителю, ухватил того под руку. Добавил: — И за прощанье.
Они выпили. И за то и за другое. Много раз. Вдвоем. И с Игроками. И опять вдвоем. И опять с Игроками. Не со всеми, ибо много позже будет сказано красиво и точно: иных уж нет, а те далече…
Не было Эссекса.
Далече был Рэтленд, который в последнее время тяжело болел в своем замке под Эдинбургом, словно повторяя судьбу сестры.
Разумеется, не было Мэри Сидни, потому что не пристало даме посещать сомнительные (а уж несомненные — тем более) злачные места…
А утром, после очередного застолья в очередном славном питейном заведении города Лондона, непроспавшийся до конца граф Монферье явился (как и было накануне оговорено) в дом к графу Саутгемптону…
(они все собирались в этот день отправиться к Рэтленду — как раз в родовой замок Бельвуар под Эдинбургом, хотели навестить больного друга, а дорога туда долгая, к вечеру бы добраться)…
и не застал в доме Уилла.
— Он уехал, — сообщил Смотрителю Саутгемптон.
— Как уехал? — удивился Смотритель. — Мы же к Роджеру нацелились… И он тоже.
— А ничего и не отменяется, — сказал Саутгемптон, — кареты заложены, лошади готовы. Сейчас позавтракаем… ты, кстати, завтракал?., не беда, повторить никогда не вредно… и поедем, чтоб до ночи успеть. А Мэри туда уже выехала, на сколько я осведомлен.
— А Уилл как же?
— Он уже по дороге в Страдфорд и — дай бог ему счастья! Игра-то ведь не кончается с его отъездом, верно? Они с Бриджет написали столько, что нам разобраться бы со всем. И не исключено, что Уилл отойдет от горя, вернется и еще всласть поработает.
— Игра не кончается, — подтвердил Смотритель. — Нам еще играть и играть…
Он в общем-то и не удивился такому равнодушию Генри: был человек — нет человека. Мавр сделал свое дело… А сопли и слезы — это не из нынешнего века и уж совсем не присущи высшему обществу. Вот уронить слезу над трагической судьбой Джульетты или Офелии — это пристойно, для этого — платок в рукаве, а живые люди приходят и уходят, это — жизнь…
— Он записку оставил, — сказал Генри, — вот… Протянул неровно оборванный лист, на котором рваным и корявым почерком…
(так и не выработал пристойный)…
Шекспира было начертано: «Уехал домой. Спасибо за все, друзья. Ничего, что я назвал вас друзьями?.. Прощайте. Уилл».
Смотритель подошел к не догоревшей с ночи свече в многорожковом серебряном подсвечнике, подержал записку, подождал, пока та обуглилась, растер пепел между ладоней.
Одно из правил Игры: никаких автографов настоящего Шекспира. О вымышленном Потрясающем Копьем и говорить не стоит.
А Игра и вправду не кончалась на уходе со сцены Уилла Шекспира, как не закончилась она и со смертью Бриджет. Безумно много предстояло совершить Игрокам. Успеть бы…
В будущем шестьсот тринадцатом году двадцать девятого июня деревянное здание театра «Глобус» начисто сгорит во время представления шекспировской пьесы «Все истинно», более известной под традиционным для века названием «Генрих VIII». Как напишет в одном из своих писем сэр Генри Уоттон, известный поэт, переводчик и дипломат, бывший на том спектакле, «сначала был виден лишь небольшой дымок, на который зрители, увлеченные тем, что происходило на сцене, не обратили никакого внимания; но через какую-то долю секунды огонь перекинулся на крышу и стал стремительно распространяться, уничтожив менее чем за час всю постройку до основания. Да, то были гибельные мгновения для этого добротного строения, где и сгорели-то всего лишь дерево, солома да несколько тряпок».
Сэр Генри ошибался. Кроме дерева, соломы и тряпок, сгорел архив театра, в котором хранились все рукописи пьес Потрясающего Копьем. В новом «Глобусе», открывшемся ровно через год и один день (то есть тридцатого июня), крытом уже не соломой, а черепицей, не было ни одного экземпляра, сделанного переписчиками для суфлеров театра, а уж тем более — ни одного, написанного рукой Уилла. Суфлерские экземпляры Игроки хранили у Саутгемптона, а рукописи Уилла лежали в неприступных сейфах Службы Времени.
Считается, что пожар стал результатом приветственной стрельбы, устроенной (по сюжету пьесы) в доме кардинала Вулси при появлении там (то есть на сцене) короля Генриха.
Читать дальше