Питер Уоттс - Огнепад (Сборник)

Будто это хорошо.

В каком‑то смысле – да. Все предчувствия, правильные или нет, сохранявшие жизнь виду на саваннах плейстоцена, сейчас, по большей части, стали ошибочными. Ложноотрицательные и ложноположительные результаты, моральная алгебра толстяков, которых сталкивают на рельсы перед поездом. Назойливая эмоциональная вера, что дети приносят тебе счастье, хотя все данные указывают на обратное. Высокоамплитудная боязнь акул и чернокожих снайперов, которые никогда вас не убьют, зато полное равнодушие к токсинам и пестицидам, хотя они‑то как раз способны доставить немало проблем. Разум настолько сгнил от заблуждений, что в некоторых случаях его требовалось буквально повредить, прежде чем он мог принять по‑настоящему рациональное решение. Но, если бы какая‑то мать с опухолью в мозге оставила ребенка в горящем доме и при этом спасла из того же пожара двух незнакомцев, мир назвал бы ее монстром, а не восславил рациональность морали в кризисной ситуации. Черт побери, рациональность как таковая – благородная человеческая способность рассуждать – эволюционировала не для поиска истины, а лишь для победы в спорах, для установления контроля, чтобы подчинить других своей воле с помощью логики или софистики.

Правда никогда не входила в число первоочередных задач. Если вера в ложь помогала генам размножаться, система верила этой лжи всем своим сердцем.

Ископаемые чувства. Без них лучше – стоит перерасти саванну и решить, что истина все‑таки имеет значение. Но человечество определили не руки, ноги или прямохождение. Оно развивалось синапсами, а не только противостоящим большим пальцем. Ошибочные интуитивные ощущения стали фундаментом для проклятой филогенетической ветви. Капуцины чувствовали эмпатию. У шимпанзе есть врожденное понятие честной игры. Можно посмотреть в глаза любой кошке пли собаке и увидеть там связь, наследие общих подпрограмм и эмоций.

Двухпалатники вырезали это родство во имя чего‑то, что их недоразвитые прародители называли истиной, и заменили его чем‑то другим. Они выглядели как люди. Их клеточный метаболизм железно укладывался в кривую Клайбера. Но назвать их просто когнитивным подвидом значило бы страдать отрицанием, граничащим с безумием. Вся проводка в этих черепах не принадлежала классу млекопитающих. В их сверкающих глазах не было ничего, кроме…

– Привет.

В окне вверх ногами присело отражение Лианны.

Дэн повернулся, когда она стала вытаскивать скафандр из ниши.

– Привет.

Он снова уставился в террариум. Стоявшие спина к спине Двухпалатники закончили свой транс на двоих; они повернулись, одновременно погрузили руки в дрожавшую сферу («Вода», – понял Брюкс, лишь капля воды) и вытерли их полотенцем, прикрепленным к переборке.

– Я не знал, – почти шепотом произнес он, словно боялся, что его услышат через переборку. – Как они работают. Что они… такое.

– Да ну, – она проверила уровень кислорода в скафандре. – А я думала, глаза их выдают.

– Я предположил, что это просто ночное видение Черт побери, да я знаю людей, которые ретроактивируют флуоресцентные протеины ради моды.

– Это сейчас. Раньше их использовали…

– Как диагностические маркеры. Я узнал, – После того как Мур надоумил его внимательно посмотреть на заразу, после которой трупы скручивало, будто коряги в Орегонской пустыне.

Она по‑прежнему сидела в его собственной крови, и все получилось как‑то чрезвычайно легко: лаборатория без всяких трудностей изъяла химеру, разложила ее на составляющие и распяла каждый кусочек, наставляя Брюкса. Стрептококковые подпрограммы, вырванные из некротического миелита; вирусные энцефалиты, которых сорвали с обычной должности помощников при энцефалите лимбической системы и отправили на повышение, правда, не вверх, а вбок; полисахариды в клеточных стенках с любовью к слизистой оболочке носа. Горстка синтетических подпрограмм, выстроенных с нуля, которые склеивали эти несовместимые части и не давали им бороться друг с другом.

Тайна роя хранилась в самом сердце этого собранного по кускам вируса; подпрограмма, атакующая особенную мутацию в гене р53. Естественно, Дэн задал поиск по этой мутации и никаких прямых попаданий не нашел. Но и ближайшей хватило, чтобы раскрыть секрет: опухолевый антагонист, запатентованный лет тридцать назад. Словно кто‑то превратил противораковое средство в оружие.

– Тебя это не беспокоит? – поинтересовался Брюкс.